Чтение онлайн

Нужно примерно наказать тов. Орджоникидзе (говорю это с тем большим сожалением, что лично принадлежу к числу его друзей...)

«Принадлежу к числу его друзей...»

Чем сильнее любил Ильич Серго, тем труднее и опаснее задания давал, тем строже, беспощаднее спрашивал с него. Уже очень больной, Ленин продолжал воспитывать своего любимца. Учил, как жить. У Ильича было на то право. Одним фактом своего участия в их делах он поднял самоуважение людей, представление о возможностях человека, уверенность в правильности избранного пути, в торжестве справедливости, в будущем. Никогда, никогда, от младенческих ногтей, не допускал беспринципности. И силой духа его была правда. Наверно, потому нельзя было на него обижаться, когда он не прощал промахи.

«Эх, если бы можно было сейчас сказать ему, что ты отдашь все, всего себя на то, чтобы по справедливости называться ленинцем!»

Крута, ох, крута лестница в Горках! Серго лишь теперь почувствовал, как закоченел на четырех верстах пути от станции, как болит поясница. «Но — прочь пустяки. Сосредоточиться на главном. Не упустить что-то важное, нужное. Ухватить, сохранить до конца дней. Отчего товарищи поднимаются так шумно? Тише!»

Надежда Константиновна сидит на диване в полутемной проходной у раскрытых дверей комнаты Ильича. Непривычно жестко, резко лицо — то, что называется закаменело. Но... Просто, деликатно, четко отвечает сжимающему ей руку Серго:

— В последний, можно сказать, день жизни смотрел киноленту о производстве тракторов на заводах Форда. То и дело просил замедлить показ — так жадно вглядывался!

«О производстве тракторов... Так жадно вглядывался...»

До последнего вздоха держал в голове весь мир, о благе человечества, о благе отечества пекся.

Терзался его бедами и бедностью. Рассуждал, как помочь:

— Начало стройки. Голод. Разрыв (пропасть) между необъятностью задач и нищетой материальной и нищетой культурной. Засыпать эту пропасть. Чего не хватает? Культурности, умения. Три великие вещи сделаны и завоеваны неотъемлемо. Четвертая и главная: фундамент социалистической экономики? Нет еще. Переделывать многажды, доделаем. Мы себя в обиду не дадим. Нас не побили — и не побьют, и не обманут...

«Считай, что это его завещание и тебе, Серго. Считай, что это и о твоей судьбе он думал в последний час и ее предвидел».

Скорбно, но свободно дышит Серго в комнате Владимира Ильича: ни кликушества вокруг, ни плаксивости, ни притворного отчаяния. Лишь трагическая простота непоправимости. Оттого здесь так величественна тишина. Оттого стиснуты губы всех приходящих.

«Совсем как живой! Только лицо непривычно спокойно. И в смерти его есть свое мужество. Конечно, жизнь что огонь: ее начало — пламя, конец — тлен и пепел. Конечно, когда слишком радуешься — сходи на кладбище, когда слишком горюешь — сходи туда же. Но... Разум не мирится: Ленин — и бездействует! Руки по швам. Френч защитный не шелохнется. Нет! Разве это не бессмыслица говорить «умер» о том, кто при жизни опровергнул вековечную мудрость — «пока человек не умрет, его дела не видно»? Что если?..»

Серго дотронулся до своего ордена Красного Знамени. «Но ведь Горбунов уже прикрепил собственный орден на груди Ильича. Стоп! Это будет повыше всех орденов... Ведь Ильич больше тебя, больше Горбунова, больше любого из нас причастен к тому, что из тюрьмы народов стал Союз Советских Социалистических Республик».

С этой мыслью Серго снял с себя и прикрепил Ленину свой значок члена Центрального Исполнительного Комитета СССР...

Рассвело. Красный гроб, чуть покачиваясь в окружении обнаженных голов, проплывает над лестницей. Слышно, как стонет ветер за окнами. Тихо вынесли — без оркестров, без пения. Опустили на утоптанный снег. Закрыть бы стеклянную крышку, а то снежинки падают на его лоб, на губы, на глаза — падают и не тают.

Плачут красноармейцы, крестьяне, Надежда Константиновна... Плачут большевики, прозванные твердокаменными. Плачет Серго Орджоникидзе. Горькие слезы чисты: в них то лучшее, что есть в нас.

Снег, снег — докуда хватит глаз. Опережая скорбную колонну, скрипят розвальни: крестьянин сбрасывает с них еловый лапник — мягчит путь Ильичу. За красным гробом черная лента вьется по белому полю от леса до станции. Кругом на холмах толпы народа. Ребятишки, переставшие озоровать.

Мороз. И солнце. И ветер. Несет Серго Ленина. Всю жизнь будет нести — в сердце своем. И всей жизни не хватит, чтобы выполнить все загаданное Ильичем — дожить недожитое им, доделать недоделанное.

Вновь изберут Серго в Центральный Комитет партии Ленина. Вновь поручат ему дела — одно важнее другого: быть председателем Центральной Контрольной Комиссии партии, народным комиссаром Рабоче-Крестьянской Инспекции, заместителем председателя Совета Народных Комиссаров, заместителем председателя Совета Труда и Обороны, кандидатом в члены Политбюро...

Через два года после смерти Ленина, выполняя главный его завет, Четырнадцатый съезд партии возьмет курс на индустриализацию: перейти от ручного труда к машинному. Повсюду строить заводы-гиганты. Сделать страну богатой, могучей, независимой.

Ильич предупреждал, что хозяйственное строительство — это бескровная, но великая и длительная война против старого мира. Она требует не меньше, а больше геройства, чем вооруженная борьба. И Великая Стройка требует от всех предельного напряжения.

Взгляды Серго, его личная жизнь, симпатии и неприязнь связаны с делом. Вне дела нет ни отдыха, ни развлечения. Даже любовно собирая марки, азартно играя на биллиарде, не перестает думать о деле... «Как здорово, когда ты живешь и работаешь в полную силу, дышишь во всю грудь, шагаешь во весь мах! Как хорошо считать скромность самой красивой одеждой!» Стойкий, Серго непримирим к отступничеству, отходчивый — не признает половинчатости. Враги знают: ни запугать, ни поколебать его не удастся. Порывистый, вспыльчивый, Серго часто горячится, но не допускает, чтобы возмущение завладело им: ведь гнев шагает впереди ума. По-настоящему добр и широк Орджоникидзе, по-ленински жадно любит жизнь, людей, борьбу и труд. Как Ленин, он человек действия, интересующийся всем на свете, чувствующий ответственность за все, что было при нем. Среди ночи Серго просыпается. Думает, думает: «Не хватает Хлеба для Энергии и Металла. Не хватает Металла для Энергии и Хлеба. Не хватает Энергии для Металла и Хлеба. Заколдованный круг! Как вырваться? В стране, разлегшейся на полсвета, нет станкостроения, автомобильной, тракторной, химической промышленности. Авиационной тоже нет! Проклятье! Опять сердце щемит. Ну и пусть щемит. Умереть лучше, чем знать все это...

Ох, поясница болит! И опять сердце... Шлиссельбург не дает себя забыть. Обидно. Нечего прислушиваться к себе. Нечего роптать. Ленин, умирая, работал. А ты, спасибо,— руки, ноги в строю. Не раскисать! Если ты прав — ты и силен, будь слугой совести и хозяином воли».

Работа, работа, работа: по утрам, с утра до вечера, по вечерам. А Серго прихварывает. И товарищи тревожатся за него. Анастас Иванович Микоян пишет ему:

«Тебе надо раз и навсегда отремонтировать свое здоровье — много сил от тебя потребуется и в дальнейшем. Нас пугают, что твое здоровье не позволит быть на съезде. Прямо я не представляю, как обойдемся без тебя...»

Но Серго превозмогает недуги, на Пятнадцатом съезде партии выступает с докладом — в пух и прах разделывает тех, кто не верит или не хочет верить, что социализм можно построить, а то и мешает строительству. Пятнадцатый съезд партии в декабре тысяча девятьсот двадцать седьмого года решает: приступить к разработке первого пятилетнего плана.

Нарастает угроза войны с фашизмом. «Что, если в Германии фашисты придут к власти? Фашизм — это война... Правда, Бисмарк, которого немцы почитают и называют железным канцлером, завещал им никогда не воевать с Россией. Он говорил: «Я видел, как русский мужик запрягает знаменитую тройку. Он делает это медленно. Но не обольщайтесь этим. Когда он садится на козлы, он преображается, и никто его тогда догнать не сможет». Гм! Отлично сказано. Бисмарк предупреждал немцев: «Не гневите русских, добивайтесь того, чтобы иметь Россию дружественной или по крайней мере нейтральной». Но для фашистов разумные доводы — ничто. Их убеждать надо флотом, авиацией, танками...»

А тут все-таки приходится лечь в больницу. Вечером, в сопровождении заведующего, Серго идет по коридору. Все тот же, защитного цвета, китель. Те же мягкие сапоги до колен. Так же туго набит портфель, будто и не на операцию снарядился его хозяин. Желтовато лицо, не раскрасил и февральский морозец. Усы будто бы обвисли, сникли. Только орлиный нос по-прежнему горделив. Да крупные глаза не меркнут — ни болезни в них, ни переутомления.

Так надеялся не попасть сюда. И вместе с тем словно жжет интерес к Федорову Великолепному. Сергей Петрович Федоров — бывший лейб-хирург, ныне заслуженный деятель науки РСФСР. В двадцать первом году за борьбу против Советской власти едва не был расстрелян. Спасибо, удалось спасти его как ценнейшего специалиста. Светила хирургии со всего света приезжают посмотреть, как Федоров делает операции. После одной из них патриарх европейских медиков Каспер признался: «Я был учителем профессора Федорова, теперь я стал его учеником».