Чтение онлайн

Еще на фронте вступил в партию. Был ранен. Потом учился в Коммунистическом университете имени Свердлова. «В порядке партийной мобилизации» пошел учиться в Ленинградский политехнический институт. Спал по три-четыре часа в сутки в тесно заставленной комнатке холодного общежития, как большинство тогдашних студентов. Ел не досыта — скудный, как в ту пору у всех, паек. Учился самозабвенно, преданно, днем и ночью, наверстывая упущенное в юности, на войне, будто гвозди вколачивал в гроб мировой буржуазии. Блестяще окончил институт. Да и как же могло быть иначе, если Михаил учился по призыву, по мобилизации «в счет партийной тысячи», по долгу совести?

Несколько директоров лучших заводов приглашали молодого инженера, гарантировали ему наивыгоднейшие условия и наибольшую зарплату, но он выбрал то, к чему давно лежала душа, о чем еще с фронта, со встречи с белогвардейскими танками, мечтал, что считал своим призванием, наиважнейшим, наинужнейшим для страны делом. Теперь Кошкин руководит группой перспективного проектирования танков и работает так, как воевал, как в институтах учился.

Одержимый и подвижник, Михаил Ильич собрал, сплотил таких же настоящих парней. Морозову — чуть за тридцать. Кучеренко — нет и тридцати. А уже знающие, опытные, умелые инженеры. Целеустремленные, убежденные в правильности и необходимости начатого. Преданные делу, влюбленные в него, ставящие интересы отечества выше всего на свете, а потому готовые работать и по восемь, и по четырнадцать часов, и по двадцать четыре часа в сутки.

Одаренный редкой душевной силой и чистотой, Кошкин — признанный лидер, уважаемый и друзьями и недругами. Всегда впереди других. Живет в неизбывном поиске, в непрестанном горении, в нетерпеливом творчестве. Не только выдающийся конструктор — бесстрашный боец за идею, за высокую цель. Берет на себя основные нагрузки, шагает своей дорогой, никому не давая поблажек, всех истязая работой, не щадя ни близких, ни единомышленников, ни тем более самого себя.

Когда Серго подъехал к танку, стоявшему посреди полигона, Кошкин, в замасленном полушубке, в подшитых валенках, лежал на снегу и кувалдой подбивал гусеничные пальцы спереди, возле направляющего колеса — «ленивца».

Приезд наркома со множеством сопровождающих, кажется, не произвел на Кошкина особого впечатления: он спокойно продолжал работу вместе с товарищами.

Серго нетерпеливо, с некоторым раздражением спросил:

— Неужели больше некому это сделать?!

Но Кошкин только правым, свободным, плечом повел. Лишь закончив ремонт, он оттолкнулся левым плечом от гусеницы, встал, отряхнулся, приподнял со вспотевшего лба танкошлем, представил товарищей и помощников, подал руку:

— Стараемся по достоинству встретить Гитлера, да вот пока что «ленивец», будь он неладен, подводит...

Серго смотрел на Кошкина так, точно знал, что создание танка-победителя потребует от главного конструктора предельного напряжения всех сил, что, надорвавшись, Михаил Ильич умрет сорока двух лет от роду, не дожив ни до войны, ни до Победы, став поистине одной из первых ее жертв...

Кошкин пригласил Серго в кабину походной мастерской — «летучки» на гусеничном ходу. Отъехали туда, где стояли полевые орудия — наши, итальянские и немецкие, такие же, как те, что сокрушили в Испании наши «двадцатьшестерки». Молодцеватый командир батареи, по-волжски окая, отдал рапорт, скомандовал артиллеристам:

— Бр-ронебойным!.. Пр-рямой наводкой!.. Пер-рвое!..

Высекая фонтаны и веера искр, снаряды ударили в танк.

Один!

Другой!

Третий!..

Четвертый пролетел мимо, взметнул над снегами черноземный смерч.

Командир батареи набрал воздуху, чтобы выругаться, но покосился в сторону высокого начальства, сдержался — только рукой махнул досадливо. Вновь скомандовал — злее:

— Наводи с усердием!.. Залпом!.. Огонь!..

Когда возвратились к танку, Кошкин первым выскочил из «летучки» с мелом в руке. Деловито помечая, стал осматривать повреждения. На башне, на лобовой броне обвел кругами несколько вороненых язвин, окаймленных обгорелой краской, на левом борту корпуса — окаленные вскользь шрамы-ссадины.

— Это — господину Муссолини, на-кась выкуси,— пояснял довольный Михаил Ильич.— Это — Гитлеру, а это — и наша спецболванка не взяла, отскочила. Броневые листы ставим под таким углом, что снаряды в них ударяют вскользь, рикошетят.

Серго обнял Кошкина, ощутив, какой он легкий, худенький — в чем душа? Почувствовал неодолимую, до слез, потребность сказать что-то доброе-доброе — от сердца:

— Спасибо, дорогой... Родина не забудет...

Кошкин смутился, но не отвел взгляд:

— Скорей бы в серию запустить, принять на вооружение Красной Армии... Время не терпит. Вы, товарищ Серго, лучше меня знаете, как торопится Гитлер напасть на Советский Союз...

— Обещаю поторопить кого следует. Все сделаю, но добьюсь.

— Вы на ходу, на ходу его посмотрите! — с гордостью мастерового оживился Кошкин.— Ласточка! Легкость управления...

— Слушай,— произнес нарком просительно.— Хочу сам.

— Нельзя, товарищ Серго. Решением Политбюро вам запрещено...

— Запрещено автомобиль водить, а у тебя... Ты, надеюсь, понимаешь разницу?

— Здоровье ваше...

— Чудак человек! Твой танк для меня — лучшее лекарство. Дай-ка мне шлем.

Никто не удерживал Серго, даже неотлучный секретарь-помощник Семушкин, следовавший за ним повсюду, как Санчо Панса за Дон Кихотом. Все понимали: удерживать наркома сейчас бесполезно.

С трудом протолкав сквозь проем переднего люка полы бекеши, Серго опустился в удобное кресло водителя, осмотрелся в стылой тесноте, ограниченной сверху пятном плафона, спереди проемом люка, светящимися циферблатами часов и приборов. Потер ушибленную о рычаг ногу, нащупал сквозь подметки бурок холодные, упруго неподатливые педали. Так... Наводчик, заряжающий уселись. Кошкин стоит на месте командира, позади всех, голова в раскрытом проеме башенного люка, валенки — вот они, позади валенок наводчика... Хорошо...

— Командуй, дорогой.

— Эх, семь бед — один ответ... Люк на стопор! Заводи! К бою! — Последняя команда слышна только в наушниках шлемофона.

Гудит и дрожит все вокруг: и сталь, и воздух, и ты сам. Гусеницы — продолжение твоих рук и ног. Чувствуешь, как они стелются под тебя, как по ним несут тебя катки, оправленные каучуком. Тридцатитонная машина — твои чувства, твоя воля, твои мышцы: возьмешь на себя левый рычаг — подается влево, правый — принимает вправо.

Удивление. Восторг. Раздумье. Как хорошо ощущать себя властелином покорной стали, могучей, разумной! Как хорошо, будто вместе с Чоховым!..