Чтение онлайн

Суда греков, вымеряя глубины, вошли в Карантинную бухту, убрали паруса, сложили вёсла и бросили якоря.

Южный берег Крыма в мае благоухал, утопая в благословенной зелени. Цвела душистая лаванда. Горстка скифских всадников, словно ниоткуда, появившаяся на берегу и прикрыв глаза ладонями, внимательно наблюдала за происходящим. На некоторое время воцарилась тревожная тишина. Внезапно скифы исчезли, словно их и не было, будто их образы породил полуденный зной и дух великой, усыпанной курганами степи, зелёным ковром уходящей на север. Царь скифов Агаэрт, взвесив за и против, осмотрев лица своих стратегов, дал грекам согласие на строительство городов в Крыму.

С кораблей в пену прибоя опустили сходни и берег небольшого полуострова ожил, в одночасье наполнившись людьми с их не понятной речью, мешками с зерном, керамикой и драгоценными виноградными лозами. Запылали костры, застучали молотки каменщиков, и на девственно чистом лугу закипела жизнь.

Скоро нечто совершенное оказалось центром вращения всего и вся. Греки из готовых деревянных и каменных конструкций сложили святилище. Под его кровлей они поставили совершенное мраморное изваяние Артемиды, покровительницы рождающегося Херсонеса. И присутствие рукотворной богини преобразило мыс, еще вчера населенный одними чайками.

Полуостров от равнины огородили крепостной стеной, росшей на глазах из тщательно обтесанного, плотно пригнанного, белого известнякового камня. Проступили очертания городских кварталов. За стенами Херсонеса стала формироваться сельскохозяйственная хора, с обширными виноградниками и подпорными стенами.

Всюду пылали жертвенники, курились смолы и травы. Облаченные в разноцветные туники гречанки, взявшись за руки, водили хороводы и вдохновенно пели гимны на древнем красивом, как сама Эллада языке, вознося благодарения благоволившим к ним богам.

Между тем на юге, над синим морем, поднимались всё новые и новые паруса. Казалось, вся Гераклея Понтийская устремилась в укрытую от ветров и бурь благословенную Карантинную бухту. Скоро в центре едва очерченного каменным контуром ещё рождающегося Херсонеса загудел торг. С окрестных зеленых холмов под скрип телег и ржанье коней к морю потянулись закутанные в войлок и шкуры немногословные бородатые скифы. Их неодолимо влекло всё исходившее от расцветающего под их изумленными взглядами каменного цветка – запахи, звуки, образы и две цивилизации, суровых степных кочевников и средиземноморских сибаритов, перфекционистов, осторожно сблизившись, внимательно рассматривали друг друга.

Скоро появились толмачи-переводчики и торг зашумел, словно потревоженный улей. Против греческих рядов, составленных из остородонных амфор с винами и оливковым маслом, из лотков, устеленных тканями, бивнями слонов, металлическими изделиями, драгоценными камнями, золотыми, серебряными браслетами, кольцами, ожерельями, против этих средиземноморских сокровищ выросли ряды с грудами шкур, с пушниной, с бочонками мёда, с сушеной рыбой, с копчёным мясом, с лошадьми, коровами, козами, овцами. Зазвенели серебряные монеты и началось взаимное обогащение, для большинства едва заметное, а для кого-то, особенно искушенного, весьма весомое. Скоро с обеих сторон явилась знать и началась дипломатия, спутница торговли. Её последствия не заставили себя долго ждать. Степная аристократия, вкусив плоды средиземноморского мира, сочла допустимым строительство греческих полисов и окружающих их сельскохозяйственных хор по всему Северному Причерноморью, включая устье Дона с Танасом и устье Днепра с Ольвией.

Север и юг не сливались, ибо в их общении не было естественной непринужденности. Напротив, всегда и всюду ощущались непонимание и отчужденность. Вскормленный молоком кобылиц скиф, создание единое со своей лошадью, оказавшись среди облагороженных с тонким вкусом каменных зданий Херсонеса или Таны, в устье Дона, начинал тосковать по седой ковыльной степи, по дальним огням зимников на глухих водоразделах, по бескрайним просторам с овеянными легендами курганами на вершинах холмов. Грек, оказавшись на высоких берегах Дона или Днепра, с их видами на десятки километров, ощущал себя абсолютно потерянным, сорванным с дерева плодом. Тем не менее, север и юг, однажды сомкнувшись, уже не расставались, исподволь, веками, перенимая друг у друга разнообразные знания. Эллины отгораживались от варваров великой степи высокими крепостными стенами и глубокими рвами. Скифы считали греков лукавыми прагматиками, способными не только обмануть, но и отравить и по-своему презирали их, одновременно восторгаясь греками, отдавая должное их врожденному умению вдыхать в окружающее пространство совершенную красоту.

Минуло несколько столетия. Греческие портовые города и окружающие их хоры с садами и виноградниками превратились в сокровищницы, с храмами, театрами, и самодостаточной экономикой. Степная знать, осев в Неаполе Скифском, современном Симферополе, стала подражать эллинам, окружив себя мрамором, облачившись в шелк, унизав шеи и руки золотом и серебром.

А однажды скифы за это отступничество жестоко поплатились. С востока, из-за Волги, в их степи вторглись их ближайшие родичи сарматы. Пощады не было никому. Немногие уцелевшие онемевшие от ужаса скифы заперлись в Крыму, удерживая земли вокруг своей столицы Неаполя Скифского. Городища, разбросанные по берегам Днепра, Дона, Хопра, зимники, царские курганы, тучные пастбища, всё это богатство было отобрано жестокими, как рок судьбы, сарматами, еще не соприкоснувшимися со средиземноморской роскошью и негой и сохранявшими прямоту и силу степных волков, казалось не способных жалеть и самих себя.

Крепостные стены Херсонеса, Пантикапея, Таны и Ольвии поднялись на несколько локтей выше. Рвы углубили, гарнизоны усилили. Сарматскую степную бурю мир эллинов Северного Причерноморья пережил, постаравшись усвоить преподанный урок. Усвоили урок и скифы, поняв, что отказываться от своих идеалов это путь гибельный, да только пользы от того им было не много.

Сарматы же уже шли по пути скифов, заворожено созерцая средиземноморскую цивилизацию Северного Причерноморья, как подарок судьбы.

Магия женской красоты, пылающих огней, курящихся смол и чистых сильных голосов, в сочетании с совершенными движениями древних танцев, а следует присовокупить и средиземноморскую кухню, и архитектуру, и вся эта греческая мистерия действовала на простодушных синеглазых варваров ошеломляюще. Вино, этот сладкий расслабляющий дурман, довершало магию. И уже сарматские мужественные каменные сердца смягчались. Уроки скифов ничему их не научили. И уже сарматы стремились сменить войлок и кожи на пурпурные тоги, и также однажды поплатились за это.

Греки своими душами, трудом, речью за века соткали собственную ауру Северного Причерноморья и их города, с кварталами каменных домов, с храмами, театрами, агорами, крепостными стенами и башнями, с окружающими города сельскохозяйственными хорами с уходящими к горизонту виноградными лозами, их порты с десятками больших судов, пришедших с Кипра, Крита, из Александрии, Афин, Византии и Сицилии – всё это за две тысячи лет сформировало плотную информационную сферу, вход в которую возможен через язык эллинов, через их великую литературу и через метровые наслоения артефактов.

Высокая морская волна ударила о прибрежные камни, и Петр едва успел поднять компьютер над пенящимся потоком солёной воды. Экран погас, догорающий костёр зашипел, а наши герои очнулись со словами – «наваждение». Они посмотрели на проступающие среди травы камни угасшего в XV веке окончательно под копытами степной тюркской конницы Херсонеса и постарались отыскать место, в котором две с половиной тысячи лет назад дорийцы установили скульптуру Артемиды.

– Богиня тут, я чувствую это, – говорила Кристина, внимательно осматриваясь – но она прячется от досужих глаз и не чистых рук. Она в рост человека, изваяна гением из ослепительно белого мрамора, и она переживёт века и тысячелетия. Зодчий эпохи императора Юстиниана скрыл богиню под одной из христианских базилик, и это либо мыс полуострова, либо самое высокое место города.