Чтение онлайн

Выведя из боя свои 40 галер, Улудж Али продолжил собирать уцелевших – а в Константинополь под его началом вернулось 87 кораблей. Другим не так повезло: в Третьей битве при Лепанто турки потеряли больше сотни своих судов и не менее 15 тысяч солдат и матросов – вот уж, действительно, Бог любит троицу… В столице Улудж Али встречали как героя. За спасение товарищей и захват штандарта Мальтийского ордена [30] султан произвел пирата в капудан-паши и пожаловал почетным титулом Кылыч, то есть Меч.

Вместе с Пияле-пашой, назначенным вторым визирем, Кылыч Али-паша немедля принялся за восстановление, а заодно и модернизацию османского флота. По убеждению капудан-паши, обновленные эскадры следовало составлять из крупных, тяжеловооруженных кораблей по образцу поразивших турок венецианских галеасов. Ценой больших затрат и концентрации усилий империя всего за год сумела полностью восполнить военные потери в битве при Лепанто. Репутационные потери восстановить было непросто – по выражению Сервантеса, миф о непобедимости османов развеялся, как туман над водой. Кроме того, поскольку погибло много опытных моряков и капитанов, турецкий флот остался без квалифицированных кадров, заменить которые было попросту некем.

Впрочем, решительность и деятельный нрав нового капудан-паши частично компенсировали недостаток опытных командиров. В 1574 году Кылыч Али-паша расквитался с Хуаном Австрийским за Лепанто, выбив того из Туниса, где императорский бастард надеялся организовать собственное царство. Узнав об этом успехе своего фаворита, султан Селим II заявил венецианскому послу: «Да, у Лепанто вы отрезали нам бороду, но в Тунисе мы отрубили вам руку! Борода-то отрастет, а вот рука – никогда».

Султан ошибся – борода не отросла. Улудж Али умер 21 июня 1587 года, так и не успев реализовать ни один из своих грандиозных планов – ни по строительству Суэцкого канала, ни по завоевания Марокко. Спорадические успехи отдельных талантливых флотоводцев не могли компенсировать разраставшийся внутри империи кризис и все увеличивающееся отставание османов от потенциальных конкурентов и явных врагов в части материально-технической базы флота. Впрочем, даже в зените своей средиземноморской славы турки, потомки кочевников, не забывали старую поговорку о том, что Всевышний предназначил им земную твердь, а неверное море – неверным. Постигшая их вскоре череда поражений и стремительный упадок флота послужили печальным подтверждением народной мудрости.

Новый закон о мореходстве и грамотное переоснащение флота в конце XVII – начале XVIII веков ненадолго вернули туркам надежду на воскрешение былой славы и мощи, но катастрофа в Чесменской битве в 1770 году фатально замедлила развитие османских военно-морских сил. Следующую серьезную попытку восстановить флот полвека спустя предпринял султан Махмуд II – и вновь вмешательство европейской коалиции (Наваринское сражение в 1827 году) свело на нет все усилия турок.

В конце XIX века империя начала закупать у Англии новейшие корабли, в том числе и броненосцы. Османский флот стал третьим в мире по численности, но тотальная зависимость от иностранной промышленности и недостаток финансирования так и не позволили Порте вновь стать великой морской державой.

«Власть в османской державе принадлежит одному человеку. Султан правит один, и все подчиняются ему. Ему принадлежат все доходы, вся земля, все дома и все люди. Одним словом, он – господин, а все остальные – рабы», – докладывал императору Священной Римской империи один из его шпионов при султанском дворе.

Вседозволенность «счастливых повелителей» упиралась в единственное, но почти непреодолимое ограничение – шариатский закон, согласно которому источником любой власти является Бог. А потому преступать нормы исламского права не дозволялось даже султанам, ничье повеление не могло противоречить шариату. Разумеется, реальная жизнь весьма далека от черно-белого мира религиозных канонов, и султан как верховный правитель всегда мог, подобно Карлу IX [31] , попытаться найти в череде запретов удобную лазейку или же обойти закон иным способом. Еще менее строгие ограничения накладывали на возможности османских владык дворцовый протокол и народные традиции.

В остальном же власть султана была абсолютной. Эта оценка подтверждается уже сводом законов Мехмеда II Завоевателя (Фатиха), в котором тот прямо указывает, что обе ветви власти – и светская, и религиозная – целиком и полностью находятся в руках султана. Именно при Мехмеде II начинает формироваться уклад дворцовой жизни, ее многочисленные ритуалы, а также административное устройство империи. При отце Завоевателя, Мураде II, османские султаны еще не приобрели того грозного, в чем-то и трагического, образа загадочного и недоступного смертным повелителя, «тени Аллаха на земле», к которому впоследствии пришел Фатих. Венгерский путешественник описывает Мурада II как весьма неприметного человека, ни одеждой, ни другими признаками не отличавшегося от собственной свиты: «Я видел его мельком, на похоронах, и если бы мне не указали прямо на него, я бы не признал в нем императора».

При Мехмеде II дворцовый церемониал сильно меняется под влиянием придворных обычаев византийских императоров, преемником которых Фатих объявил себя после захвата Константинополя. Свита султана значительно увеличилась, достигнув полутора-двух, а с учетом рабов – и всех пяти тысяч человек. Появилась своего рода «униформа»: в зависимости от занимаемого в дворцовой иерархии места каждый придворный носил одежду строго определенного кроя и цвета. Наиболее наглядно статус человека отражался его головным убором – форма и размер тюрбана говорили о положении своего хозяина красноречивее, чем дорогие материалы или украшения.

Сам султан почти перестал появляться на людях. Даже во время аудиенций он обычно скрывался от глаз подданных за непрозрачной ширмой или зарешеченным окошком, подчеркивая тем самым недосягаемость верховной власти для простых смертных. Чести регулярно лицезреть «счастливого повелителя» османов удостаивались лишь обитатели тщательно изолированных от окружающего мира чертогов султанских резиденций. Главная из них, дворец Топкапы, делилась на три неравные части. Первая, отделенная от городской суеты и невзгод внешней стеной, представляла собой технические помещения – казармы личной гвардии султана, жилища дворцовой прислуги, склады, конюшни и т. д. Вторая, наиболее оживленная, называлась Бирун и включала в себя канцелярию имперского правительства, хранилище державной казны и церемониальные залы для торжественных случаев. Эндерун, или внутренние покои, был самой закрытой частью дворцового комплекса, и появляться там дозволялось лишь ограниченному кругу лиц. В пределах Эндеруна находились личные покои султана, дворцовая школа для одаренных детей и располагавшийся особняком гарем.

Бирун обслуживали так называемые белые евнухи, глава которых, ак-ага, исполнял роль руководителя султанской администрации, управлял его фондами и обеспечивал соблюдение расписания. Без ведома ак-аги никто не мог получить аудиенцию у султана. Кроме того, глава белых евнухов отвечал за обучение в Эндеруне будущих руководящих кадров империи. Внутренние покои, в том числе и Дом блаженства, охраняли черные евнухи. Формально оставаясь рабами, начальники и тех и других евнухов благодаря прямому доступу к султану обладали немалым влиянием, часто сопоставимым с властью великих визирей и членов правительства.

Начиная с Мехмеда II, сформировавшего Диван [32] и определившего протокол его работы, Османы отказывались от непосредственного председательства на заседаниях правительства, переложив эту функцию на плечи великих визирей. Султаны во время слушаний находились за специальной ширмой, откуда выносили окончательные решения, соглашаясь или отвергая рекомендации министров по рассматриваемым вопросам. В ведении Дивана были налоговая политика империи, вопросы финансового регулирования и контроль за соблюдением правил торговли, в том числе и международной. Помимо этого визири осуществляли дипломатическую деятельность, определяли основные направления внешней политики османской державы и следили за поддержанием стабильности и социального баланса внутри империи.

Один или два раза в неделю Диван представлял султану подробный отчет о своей работе. Символичен порядок, в котором высшие должностные лица империи приближались к султану. Первым шел представлявший армию – главную опору султанской власти – командир янычар, затем шариатские судьи и лишь после них – великий визирь. Однако, хотя он и не возглавлял процессию, но был вторым лицом в империи, главным представителем Османов и посредником между верховным правителем и народом. Главный министр обладал чрезвычайно широкими – вплоть до оперативного руководства войсками или вынесения приговоров разного рода преступникам – полномочиями и отчитывался лишь перед султаном. Разумеется, глава правительства нес за все, происходящее в империи, полную личную ответственность, но решения принимал, основываясь на результатах работы конкретных министров. Исключение составляла кадровая политика правительства – в конце концов, на возможности распределять ключевые должности государственного аппарата зиждилась немалая доля политического веса великого визиря.