Чтение онлайн

Вилла на берегу моря. С фрески в Помпеях.

В огромных имениях, парках, садах, роскошно построенных виллах были вложены громаднейшие капиталы; прекрасные шоссированные дороги пересекали страну во всех направлениях; много забот было приложено и к устройству водопроводов, мостовых сооружений, к канализации, для осушения болот. Весьма значительная доля италийцев проживала в провинции, занимаясь торговыми делами и денежными оборотами — так, например, во время резни в Цирте и во время бесчисленных убийств, совершенных по приказу Митридата, италийцы гибли во множестве, хотя в дошедших сведениях цифра погибших и преувеличена. Последнее событие проливает, конечно, довольно неблагоприятный свет на общее положение провинции, а судебные речи современных процессов, в более или менее темных красках, обрисовывают ростовщические проделки спекулянтов, козни, насилия хищных преторов и их пособников, высокомерие знатных римлян при их проездах по провинции, где их встречали как полубогов, с рабской покорностью ко всяким услугам. Но, с другой стороны, нельзя не признать, что все те недуги, от которых римское владычество избавило покоренные им страны, были гораздо значительнее и зловреднее тех недугов, какие римское владычество им навязало; а тот относительный порядок и безопасность, которые были созданы Римом в провинции, представляли собой такие блага, которых никакой хищник-претор, никакое жадное до наживы общество италийских спекулянтов не могли не только упразднить, но даже поколебать. Италийцы, впрочем, всюду составляли привилегированный класс общества, который даже судился по своим особым законам; но тем не менее, однако, римская провинция, управляемая таким претором, как Веррес, управлялась все же несравненно лучше, нежели Ливия под властью карфагенских посаженников или Испания — князьками маленьких, вечно воюющих между собой племен, или та же Нумидия при Масиниссе и Югурте.

Насколько многочислен был всюду италийский элемент в провинции, настолько же громадно было количество чуждых элементов, проникавших в Италию. Это должно было оказывать на духовную жизнь народа сильные и глубокие впечатления, которые отражались и в массе населения. Все более и более начинали проникать сюда религиозные воззрения с Востока: среди культов, дозволенных в Риме, наибольшим значением пользовалось поклонение «Великой Матери» (земле), занесенное из Пессинунта. Даже сам высший жрец этой богини, Батак, приезжал из Пессинунта в Рим во время войны с кимврами. Что же касается полицейских мер запрещения недозволенных культов, [64] они были совершенно бессильны против наплыва массы рабов, ввозимых из восточных стран, при беспрерывных торговых отношениях и при неискоренимой потребности толпы искать себе утешения в том страхе, который внушали им новые и чуждые божества и духи.

Тавроболий (жертвоприношения Кибеле). Реконструкция де Боза по подписи на жертвеннике, найденном в Фурвьере в 1704 г.

Приносящий жертву стоит в яме, а у него над головой убивают быка. При этом человек якобы очищается от грехов и рождается заново.

Это доходило и до высших кругов, в которых, впрочем, наиболее преобладало греческое влияние. В правящих кругах, например, в знатном доме Сципионов, отдавали предпочтение греческой литературе; некоторые выдающиеся деятели, подобные, например, Эмилию Павлу, умели в домашнем воспитании своих семей сочетать древнеримскую положительность с греческим изяществом и утонченностью. Это стремление делалось все более и более общим и постоянно возбуждало новые попытки подражать греческому духу и воссоздавать его в латинских формах. По следам Энния направил свою творческую деятельность и Пакувий, а за ним и младший Луций Акций (170–103 гг. до н. э.) в своих трагедиях, а начатое Плавтом пересаждение греческих комедий на римскую почву продолжал для более избранной публики Теренций, прирожденный ливиец из финикийских африканских владений, прибывший в Рим в качестве раба. Сценическое искусство в это время значительно поднялось; и машины, и декорации — все улучшилось с тех пор, как сценические представления стали постоянно составной частью входить в общие римские игры; в обществе стали пользоваться известностью имена знаменитых актеров, как, например, Квинт Росций, которого особенно высоко ценил Сулла. Среди всех этих разнообразных побуждений стала развиваться и оригинальная латинская поэзия, важнейшим представителем которой был Гай Луцилий из Суессы (141–103 гг. до н. э.); его «сатиры» производили сильное и внушительное впечатление. Греку трудно было бы истолковать, что такое satyra. Этот род поэзии основывается на моральном созерцании человеческой жизни и разбирает современные пороки либо с горечью, либо с иронией, следовательно, главным образом, прозаически; и вот именно эта способность относиться к человеческой жизни и ее прозе с юмором была чисто римской особенностью, а литературное отражение этой способности было римской особенностью этой эпохи. Ибо сатирическая поэзия постоянно выставляет на вид все то, что характеризует это время: резкое различие между сословиями — сильное и интеллектуальное превосходство руководящих классов над рабочими, нуждающимися в пропитании.

По отношению к эпохе междоусобных войн следует отметить одно характерное явление. Господствующие круги Рима резко отличались один от другого и от всех других не богатством, не привилегированным политическим положением, а более возвышенным, более многосторонним, более обширным образованием. Кроме поэзии и искусства умственная деятельность искала себе наслаждения и в науке: правоведении, филологии, риторике, истории; наука, однако, вовсе не была еще общим достоянием многих. Доступная лишь очень небольшому меньшинству, она и этим меньшинством приобреталась лишь с величайшим трудом. Но зато эти немногие были проникнуты сознанием превосходства, силы и прав на господство в обществе. В одном пункте особенно выяснялась полная отчужденность высших классов от народа: религия массы уже не имела никакого значения для высших классов. Они в своих религиозных воззрениях давно перешли за ту первую ступень рационализма, которая выражалась в воззрениях Евгемера или Эпихарма (современников Александра Великого), которые пытались наивно пояснить основу народных верований в божество простой идеализацией смертных. В данное время боги и герои древних верований признавались уже не обоготворенными людьми, а просто несуществующими или, лучше сказать, существующими в воображении поэтическими образами, одухотворениями.

Читатель. С мраморного барельефа.

В руках у читающего — libellum, том из нескольких листов папируса или пергамента, соединенный наподобие современных книг.

Надо признаться, что не особенно приятно чувствовать себя освободившимся от верований и увлечений большинства своих современников: нелегко дышится человеку в разряженном и холодном воздухе громадных высот; немногие имеют мужество не только перед другими, но даже перед собой сознаться в полном разрыве с религиозными верованиями своего народа. Этого мужества не хватало даже у греческой философии в двух ее главных направлениях — стоическом и эпикурейском, одинаково широко распространенных среди римского общества. Как эпикуреизм, так и стоицизм должны были отвести в своих системах хотя бы самое скромное место Олимпу доброго старого времени; по воззрениям эпикурейцев, богам предписывалось идеальное существование в праведном покое и блаженстве, не нарушаемое никакой связью с миром и силами, его созидающими и разрушающими.

Пан и нимфа. Небольшая мраморная группа. Музей Вьенна.

Стоики также не отвергали существования богов, стараясь истолковывать мифы и народные представления о богах с символической и аллегорической точек зрения. Вообще говоря, стоическая философия, более подходившая характеру римлян, была сильнее распространена в высшем кругу римского общества, нежели эпикурейская, не совсем подходившая к слишком серьезному взгляду римлян на жизнь. Однако, хотя между правящими классами и не много можно было встретить открытых и явных эпикурейцев — сам эпикуреизм с его материалистическим стремлением к чувственному наслаждению и к тем средствам, которые могли его доставить, был широко распространен в высшем римском обществе. По отношению к верованиям народа этот высший класс держал себя очень осторожно — признавал в них нечто вроде государственной религии, на которой, в конце концов, основывался весь нравственный строй массы. Римская знать относилась к ней с великим уважением, и если осмеивала в ней те или другие стороны, то осмеивала очень осторожно и тайно. Среди знати вступление в коллегию авгуров, избрание в сан высшего жреца (pontifex), должность Flamen dialis — представляли собой почетные отличия, весьма лестные для честолюбцев; это нимало не мешало тому, что два авгура, встретившись наедине, не могли глядеть друг на друга без смеха…

Внутреннюю неправду и недостаток в твердом нравственном принципе, в непогрешимом авторитете ощущал в себе и Сулла, и потому не в силах был этого изменить. То, что было им сделано, можно назвать реставрацией, но не реформацией. И едва только он успел умереть, как уже созданный им строй стал с самых различных сторон подвергаться нападкам. Разумеется, всякий новый распорядок, основанный на насильственном низвержении и принижении большой политической партии, всегда создает массу недовольных. К этому элементу присоединилось еще много других, вызываемых к жизни всяким переворотом, и общество очутилось в таком положении, что каждому честолюбцу, который с какой бы то ни было стороны стал в оппозицию с сулловским строем, уже представлялась возможность создать себе видное положение в политическом мире.

Такого рода оппозиционную попытку решился сделать Марк Эмилий Лепид, избранный консулом в год смерти Суллы (78 г. до н. э.): возвращение изгнанных, восстановление их прав или прав их детей на имущество, возвращение прав тех италийских общин, которые были подвергнуты каре за последнее восстание, восстановление народного трибунства во всем значении его прежней мощи — вот что было написано на его знамени. Однако он потерпел неудачу и в следующем году умер (77 г. до н. э.). Гораздо более опасным для восстановленного Суллой правления знати оказался один из бывших военачальников Мария Квинт Серторий, который сначала удалился из Испании, уступая численному перевесу войск, предводительствуемых легатом Суллы, но в 80 г. до н. э. вернулся туда же и стал во главе народного восстания лузитанцев.

Лань Сертория около трофея. С геммы из коллекции Маффеи.

Его лагерь стал опорой и убежищем для всех беглецов народной партии, и притом он удивительно ловко умел слить воедино римские и испанские элементы в своем войске. В 77 г. до н. э. к нему примкнули остатки войска Лепида, и тогда Серторий учредил в Испании нечто вроде настоящего правительства, с сенатом из 300 членов во главе, и в то же самое время всеми силами старался утвердить римские порядки в провинции и с ее испанским населением сумел стать в самые лучшие отношения: можно было не на шутку опасаться восстановления демократизма на развалинах сулловского государственного строя, т. к. наместник Суллы, Квинт Метелл Пий, не мог управиться с Серторием, и было возможно, что этот способный вождь мятежников явится, пожалуй, со своим войском и в Италии, перешагнув Альпы, как некогда перешагнул их Ганнибал, с которым туземцы его сравнивали.

Между высшими военачальниками, ближе всего стоявшими к Сулле, первое место занимал тот самый Гней Помпей, которого Сулла приветствовал однажды прозванием Великого (Magnus), когда этот 23-летний юноша по его приказанию разом покончил с попытками восстания народной партии в Африке. Что он не имел никаких прав на это прозвание — было достаточно доказано всей его дальнейшей карьерой; большую бестактность выказал он в том, что сразу потребовал для себя того исключительного положения, которого Сулла на несколько лет добился многолетними усилиями и крупными деяниями. Однако Помпей пользовался доверием в войске и знати оказал услуги при подавлении восстания Лепида; и вот, по выраженному им желанию, хотя он и не принял обязательных служебных степеней и консулом тоже не был, — его назначили проконсулом в Испанию для окончания войны с Серторием. Однако ему не так скоро удалось этого достичь, как он того ожидал. Вместе с Метеллом он год за годом вел совершенно тщетную борьбу с Серторием, и только тогда, когда Серторий в 72 г. до н. э. пал жертвой заговора, затеянного приближенным к нему военачальником, Помпею удалось наконец одолеть восстание и усмирить страну, оставшуюся без предводителя. Приведя в некоторый порядок дела провинции вместе с сенатской комиссией, Помпей в 71 г. до н. э. возвратился в Рим.

Орел римского легиона.

Во время пятилетнего отсутствия Помпея государственный строй, установленный Суллой, в своих важнейших основах успел установиться и окрепнуть; но немного хорошего можно было сказать о реставрированном правлении сената. На Востоке вновь разразилась война с царем Митридатом Понтийским, именуемая третьей войной с Митридатом (74–63 гг. до н. э.); вторую войну вел с ним легат Суллы Луций Лициний Мурена, открывший военные действия в 83 г. до н. э. без приказания Суллы. Рядом с этой войной в громадных размерах проявилось и другое зло — морской разбой, развившийся среди сумятицы и внутренних волнений и войн в Азии и поощряемый бездеятельностью сенатского правления и назначаемых им правителей.