Чтение онлайн

Церковный историк Захария Ритор, живший в середине VI в., подчеркивал, что «христолюбивому царю надлежит не только покорять врагов и подчинять своей власти варварские народы, но также обезвреживать ловушки врагов духовных и направлять свет истинной веры на православный народ». В этом заключалась идея, условно называемая цезарепапизмом, – идея теократической монархии, в которой государство господствует над Церковью, хотя эта идея и не была целиком воплощена на практике в Ромейском царстве.

Подобные устремления имели объяснение в давних традициях. Не следует забывать, что христианские цари в Византии были преемниками языческих римских императоров с их абсолютной властью и не могли допустить чрезмерного усиления духовной власти как своей альтернативы. Константин Великий и его преемники вплоть до Феодосия I в конце IV в. сохраняли титул Великого Понтифика (Pontifik Мaximus), то есть регулировщика государственной религии, и одновременно титул «епископа внешних». Уже Константин Великий высокопарно заявлял: «…Нашим предназначением является исправление чужих грехов», и этому завету следовали все последующие императоры ромеев. Наконец, само христианство строками Священного Писания говорило о божественном происхождении государственной власти: «Нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению» (Рим. 13:1,2).

Исходя из вышесказанного становится понятно, почему после Первого Никейского Вселенского собора 325 г. император Константин I, оставаясь некрещеным, называл себя епископом и принимал участие во внутрицерковных делах. С провозглашением христианства государственной религией в 380 г. роль императора как покровителя Церкви усилилась. Христиане признали поклоны перед государем как покровителем христианства от имени Христа. Обращение к императору «кириос» – господь, которое было принято для Христа, стало нормой среди христиан, а со временем было перенесено и на державных служащих, к каковым принадлежали и византийские епископы. Императоры, как и Патриархи, должны были почитаться учителями в силу сообщаемого им помазания святым миром. Они имели право поучать народ и, подобно архиереям, кадить в церкви. Поскольку император входил в церковь вместе с архиепископом, сама процессия со свечой и кадилом перешла из императорского церемониала в Божественную литургию, главнейшее христианское богослужение. Более того, во время Литургии царь мог выполнять функции иподиакона или диакона. Свечи и кадила вносили перед оглашением императорских проповедей, как и перед Евангелием. На Константинопольском Соборе 448 г. впервые было канонически признано, что императорской власти присущ архиерейский характер, а его участники громогласно дружно возглашали: «Многая лета царю нашему архиерею!». Все это помогало византийским государям удерживать в своих руках те функции, которые принадлежали представителям Церкви. Правда, законодательство Юстиниана I (527–565 гг.) четко различает эти функции, но отдельные императоры действительно начинали вмешиваться в дела Церкви, ее управление и, несмотря на запреты со стороны церковного права, даже выступать как толкователи богословских догм. Для «равного апостолу» – исапостолу, как именовал себя с VI в. любой ромейский государь, это было в порядке вещей. Тот же Юстиниан Великий, весьма склонный к богословию, объявлял в одной из своих новелл, что все законы Бог подчинил императору, а значит, и вопросы, связанные с догматикой и судопроизводством Церкви. Церковный Собор 536 г. признал, что «…против воли и приказа императора в Церкви вообще ничего не может происходить». Именно поэтому василевс Ираклий в VII в. разрабатывал догматы Церкви вместе с Константинопольским патриархом и подписывал богословские по сути эдикты о вероопределении и новеллы по церковным вопросам. Даже в тех случаях, когда они уклонялись от ортодоксального христианства, императоры ромеев, в отличие от Патриархов и Пап, не подвергались осуждению и анафеме Вселенских соборов, поскольку по господствовавшей идее императоры всегда должны были оставаться православными, хотя бы символически. Церковь не имела законного права возражать императору, ибо это означало возражать самому Христу, его воле. По этой же причине император и члены его семьи не подлежали церковной юрисдикции. Единственный известный случай произошел в 906 г., когда Патриарх наложил епитимию в виде запрещения на принятие Святого Причастия на василевса Льва VI за его неканонический четвертый брак. Более того, даже если василевс разделял ересь, она волей-неволей должна была стать законом для Церкви, и неподчинение каралось государством со всей строгостью. Нет нужды говорить о том, что византийские государи в таких случаях были свято убеждены в своей правоте и действовали из самых лучших побуждений, на деле ослабляя Церковь.

Это особенно отчетливо проявилось в период правления Исаврийской династии (717–802 гг.), когда принцип цезарепапизма получил дальнейшее развитие. В новом сборнике – Эклоге законов, составленном василевсом Львом Исавром и его сыном-соправителем Константином в 741 г., прямо говорилось об императоре: «я – царь и священник», «царь есть и епископ Церкви, его воля – закон для Церкви». Едва ли это можно рассматривать как курьез. В VIII в. василевсы-иконоборцы, по сути дела, окончательно присвоили функции клира. Кульминацией стало знаменательное рукоположение – хиротония, то есть поставление василевсом Константином V Патриарха Константинополя в 754 году.

Вследствие такого особого положения василевс не мог не оставаться регулятором и охранителем Церкви, а в XII в. даже стал носить соответствующий этому титул «епистимонарх». Авторитетнейший законник этого времени Феодор Вальсамон пытался доказывать, что царю принадлежит власть над Церковью и, более того, именно ему, а не Собору надо судить Патриарха. Император ромеев сохранял церковный статус и в поздневизантийскую эпоху: был дефенсором – «защитником» и депотатом – «представителем» Церкви. В собственноручно написанном Символе Веры, который василевс вручал Патриарху перед коронацией, он клялся, что будет слугой и защитником Святой Церкви, то есть ее покровителем. Квинтэссенцией этих взглядов выглядят слова болгарского православного архиепископа Димитрия Хоматиана начала XIII в. о наказаниях, которые имел право налагать царь. «Царство, – писал он, – установлено Богом для общего блага народа. Раз кого карает царь, он карает для общей пользы, и если убивает, убивает для общей пользы, чтобы пресечь зло. Царь равноценен с Богом. За исключением священнодействий, император совмещает все преимущества епископа».

И все же надо признать, что такое событие, как рукоположение иерея светским лицом, пусть и царем, осталось исключением, не вошедшим в постоянную практику, а теократия не приобрела в Ромейском царстве законченный вид. В каноническом церковном праве высшим юридическим авторитетом обладал все же не император, а Вселенский собор, а в перерывах между Соборами – Патриарх и Патриарший малый собор – Священный синод. Византийский император не имел права издавать, отменять или толковать церковные постановления – каноны, не мог без санкции митрополита выступать в роли судьи по церковным вопросам, принимать от клириков, церковнослужителей прошения. Наконец, сами церковные каноны имели больше силы, чем законы государственные, хотя для большей авторитетности их подписывал и государь.

Поэтому, несмотря на многочисленные оговорки в пользу императора ромеев, власть которого признавалась канонистами простирающейся и на тело, и на душу подданных, все же соблюдалось относительное равенство царства и Константинопольского патриархата, то есть византийская монархия имела сакральный характер. Но не более того. Борьбы Пап и императоров или королей за господство здесь не наблюдалось. Впрочем, на практике эта система давала сбой, стоило оказаться на троне государю с неправославными взглядами, отклоняющимися от традиционной ортодоксии Церкви, нарушающему каноны. Самое главное, надо четко уяснить, что Византийская Церковь могла существовать без императорской власти, а вот царская власть без нее – никогда.

При неограниченной, казалось бы, власти монарха в Ромейском царстве существовала очень изощренная и продуманная система сдержек и противовесов, не позволявшая Империи превратиться в безоговорочно авторитарное и тем более тоталитарное государство. Власть императора имела двойственную природу. Как уже указано, с одной стороны, он представлялся исапостолом – равным Апостолам, более того – помазанником Божиим, даже Ангелом Господним, власть которого освящалась самим Христом, но с другой – он являлся верховным ключевым чиновником, власть которого, пусть достаточно формально, но делегировалась тремя вполне земными составляющими: народом, сенатом (по-гречески синклитом) и армией. Как представитель Божественной власти, император был «неписаным законом» и даже выше закона, но как человек он должен был добровольно подчинять свою волю воле закона и отказываться от своей неподвластности ему. Уже императорский эдикт 429 г. гласил: «…Выше империя (высшей власти) является подчинение императора законам». Ему вторил фундаментальный законодательный сборник конца IX в. «Василики»: «…По отношению к василевсу пусть сохраняют свою силу общие законы», «всякий идущий вразрез с законами рескрипт (царя) должен быть отклонен». Недаром богобоязненный автократор Тиверий Константин (580–582 гг.) заявил подбивавшему на нарушения Константинопольскому патриарху Евтихию: «Я скорее откажусь от власти, чем стану попирать ногами закон». «Если василевс – враг закона, – поучал в начале Х в. строгий, непреклонный Патриарх Николай Мистик, – то кто же будет бояться закона? Если первым его нарушает правитель, то ничто не помешает тому, чтобы его затем стали нарушать подданные». Именно такое христианское смирение, особенно ценимое ромеями, и делало конкретного человека, вне зависимости от его социального происхождения, достойным обожествляемого царского трона. Несмотря на пышность и роскошь, которой окружали личность автократора-самодержца, он мыслился как живое воплощение смирения, способное на сознательное самоограничение своей царской власти.

Даже благочестие царя понималось не только как верность «божественным законам», предписаниям христианского вероучения, православной веры, но и как разумность его власти, способность требовать от подданных только того, что было для них физически и морально возможным исполнить. По этому поводу все тот же Патриарх Николай Мистик утверждал: «Если василевс, по внушению диавола, издает приказ, противоречащий божественному закону, ему не следует подчиняться; надо считать, что безбожный приказ, исходящий от безбожного человека, не имеет никакой силы». В таком же ключе знатный византийский военачальник, магистр Катакалон Кекавмен философствовал в своих «Советах и рассказах», составленных для племянника около 1075–1076 гг.: пока василевс в своих действиях и законах поступает хорошо, ему повинуются, но если он, в нарушение благочестия, станет требовать пить яд или пересекать вплавь море, это будет невыполнимо, а значит, его можно обвинить в тирании и вполне законно свергнуть.

Но что бы ни было главным в императоре ромеев – благочестие, просвещенность или аристократизм, он считался смертным человеком, неутомимым тружеником, которому следовало сознавать свои греховность, ничтожество и ответственность перед Богом и простыми людьми, доверившимися его защите. В начале VII в. историк Феофилакт Симокатта наставительно писал: «Мрачен цвет пурпура, и государь должен быть сдержанным в благополучии, не терять разума в счастье, не предаваться гордости из-за злосчастного царского одеяния, помня как мудрец, что царская порфира – это всего лишь дешевая тряпка, а драгоценные камни венца ничем не лучше камешков на берегу моря». Даже некоторые инсигнии царской власти поддерживали эту идею ничтожности конкретного носителя этой власти. Об этом же новоиспеченному царю, только что венчанному на царство в столичном храме св. Софии, напоминали сразу же: ему подносили горшок с костями и подводили мастера с образцами мрамора, предлагая совершить ритуал выбора материала для своего будущего саркофага. Земной бог, император должен был помнить, что он прах и должен обратиться в прах после смерти, а значит, постоянно смирять свою гордыню. По этой же причине перед ним не должно было падать ниц по воскресеньям, ибо этот день – бывший языческий День Солнца, согласно закону от 7 марта 321 г., предназначался теперь исключительно Царю Небесному.

Как символ бренности земной жизни долгое время принадлежностью византийского императорского наряда служила важнейшая симея-инсигния – акакия, узкий цилиндрический мешочек, а с VIII в. – золотой ларец с землей, прахом. В отличие от другого символа власти – державы, которую василевсу полагалось держать в правой руке, акакию он держал в левой и совершал церемониальные дворцовые обряды, проскинисисы перед Господом, простирался на полу, каялся и даже плакал над ней в Айя-Софии в начале Агиа Тессаракости, Святой Четыредесятницы – Великого поста. При этом, если верить арабским авторам, придворные согласно церемониалу несколько раз мерно восклицали вслед за особым чиновником: «Помни о смерти!»