Вслед за тенью. Книга вторая
Шрифт:
— Почему с этой темой не обратишься к деду?
— Потому что уверена, что не получу внятного ответа.
— Не убедишься, пока не попробуешь.
— В том -то и дело, что пробовала. И не раз…
— Не сдавайся.
— И не думала! Тем более, что вы проболтались! Теперь я уверена, что папа жив!
— Проболтался? — задорно улыбнулся он. И добавил: — А может спровоцировал на реакцию? Чтобы пофиксить степень твоей упертости, ммм?
— Она высокая, даже не сомневайтесь!
— Вижу, — с улыбкой ответили мне.
— А это значит: меня никто не остановит. Ни дед, ни даже вы!
— Даже… Почему «даже»?
— Да вы же изворотливее его! Правда, на него я так активно, как на вас, не наседала…
— Это факт, да…
— Откуда вам знать?
— Верю в то, что не наседала. Абсолютно и безоговорочно. Эта честь была предоставлена исключительно мне. Во всех смыслах: прямом и переносном. — заявили мне, потянув за локон, намотанный на палец.
— Что вы хотите сказать? — И тут меня осенило: — Да вы! — возмутилась я и наполовину выбралась из-под одеяла, — Вы со своими намеками! Знаете что?!
— Что?
— Зачем вы постоянно все переворачиваете и «слетаете» с темы?! Мы говорили о папе, а вы опять об этом!
— О чем, об этом? И почему опять? — уже вовсю подтрунивали надо мной. Впрочем, вполне дружелюбно.
— Так всё! Разговор окончен!
— Согласен. Не бунтуй. И голову верни на место.
Я вгляделась в лукаво улыбающееся лицо и не заметила в нем ни издевки, ни сарказма.
— Ладно, — успокаиваясь, согласилась вернуть «голову на место» — на его плечо. И пробурчала, скорее для проформы: — Как же с вами трудно… Вечно виляете.
— Обхожу острые углы, — поправили меня.
— Это папа — острый угол?!
— Не сам. Информация о нем может стать травмирующей.
— Для кого?
— Для тебя. Закрыли тему. Тебе нужно отдохнуть. В идеале — поспать. Время ещё есть.
Я лежала, прислонившись щекой к его плечу и ощущала стойкое дежавю. В голове что-то торкнуло, а перед глазами стали неспешно всплывать «кадры» из моего давнего детства:
Мы с папой лежим на моей покрытой любимым покрывалом постели. Он рассказывает мне сказку про богатырей. Я слушаю, положив голову ему на плечо. Он читает сказку по памяти — слово в слово, как в книжке, хотя она лежит на тумбочке. Дедушка так не умеет.
«Тридцать три — это много, пап», — прерываю я его.
«Согласен. Когда вырастешь, тебе будет достаточно и одного, но настоящего».
«Какой это — настоящий, пап?»
«Тот, который сделает тебя счастливой».
«Как это счастливой?»
«Это значит, он будет тебя любить… Защищать… И баловать. Иногда».
«Как ты?»
«Примерно».
«А он будет покупать мне мороженое?»
«Конечно!» — смеясь, отвечает он.
«Фисташковое?»
«А какое же ещё?! Это ж единственное, которое ты любишь!»
«Да. Никакое другое мне не нравится».
«Ну вот, видишь, какая ты привереда! Ты же другое даже пробовать не хочешь. А может, оно бы тебе тоже понравилось».
«Нет. Я уже выбрала фисташковое. Мне нравится только оно! А что это — приве…реда?»
«Это тот, кому трудно угодить».
«Что значит угодить?»
«У этого слова целых два значения, дочь».
«Значения?»
«Да. Первое — это попасть в просак… Наступить в лужу, например. А второе значение у этого слова: сделать так, чтобы человеку понравилось. Поняла?»
«Поняла. Значение — это когда одно слово понимаешь по-другому».
«По-разному. Так правильнее».
«А мой богатырь всегда будет мне угождать? И будет покупать мне мороженого, сколько захочу?» — не унимаюсь я.
«Нет», — отвечает он.
«Почему?»
«Потому что много сладкого есть нельзя. Зубы болеть будут. А больная дама сердца для богатыря — в напряг!»
Я хочу спросить про «даму сердца» и «напряг», но он вдруг заявляет: «Эх и заговорила ты меня! Тебе давно спать пора!»
Утром я спросила об этом дедушку. Спросила и спровоцировала его стычку с папой, в которой он велел «в беседе с дочерью подбирать выражения». Спровоцировала и поняла, что дедушке можно говорить не всё.
— Почему не спишь? — голос Кирилла Андреевича выдернул меня из нечаянного воспоминания. — Что не так? Как себя чувствуешь?
— Отлично! Я сегодня победила дождь, — вдруг поделилась я.
— Не понял? Мнишь себя кем-то вроде дождевого Голиафа? Забавно…
— Тогда уж Давидом, — не удалось мне скрыть обиды.
— А, ну да — он же победил. Отрубил тому голову.
— Вот и я отрубила… Кажется…
— Кому?
— Дождевой гидре.
— А если добавить конкретики, мой ассоциациативный мыслитель?
«Мой…» — мысленно зацепилась я за слово. И расслышала:
— Ммм?.. — он ждал разъяснения. Но я была не готова развивать эту тему. Вдруг накатилась дикая усталость. Будто батарейка «села».
— Неважно. Забудь, — пролепетала я, проваливаясь в сон.
Сквозь его пелену, медленно опускавшейся на меня подобно железному занавесу, слабо улавливалась трель телефона. Хорошо, что не моего, потому что сил ответить уже не осталось. Кирилл Андреевич опустил мою голову в прохладную мягкость подушки и поднялся с постели и, похоже, направился к своему сотовому где-то в глубине комнаты назойливо подававшего признаки жизни. Лишившись тепла его тела, я остро ощутила неуютный холод и плотнее укуталась в одеяло.