Чтение онлайн

— Как вы попали туда? На Редуолл. Как вы там оказались?

У меня мелькнула мысль соврать, но я почувствовал, что ей врать я не могу.

— Меня туда продали. Родители.

— Родители… продали вас этим людям на Редуолл? — Тэйра на миг утратила дар речи. Она поморщилась, словно от боли, и на ее лбу появились крошечные вертикальные складки. — Но ведь это невозможно. Существуют законы…

— Любой закон можно обойти, — сказал я. — Воспитательное заведение на Редуолле официально именуется школой-интернатом. Ученики в свободное время приносят достаточный доход, чтобы администрация могла выплачивать родителям неплохие комиссионные.

— Это бесчеловечно.

— Однако же происходит. Особенно в тех частях Конфедерации, где чиновников легче всего подкупить.

— А откуда вы узнали все это? Дирекция школы вряд ли делилась с учениками такой информацией.

— О да. Они считали самым разумным внушить нам, что мы родились на Редуолле и другой жизни для нас просто не может быть. Кое о чем мы начинали догадываться из случайных реплик, оброненных клиентами, и шепотом передавали друг другу свои догадки. Однако всей правды мы не знали. Когда мне исполнилось шестнадцать, я понял, что больше не выдержу: оставалось либо бежать, либо покончить с собой.

Мне удалось бежать. Для этого пришлось убить троих охранников и тяжело ранить клиента, но я не испытывал ни малейшего сожаления. Попутно я обзавелся копиями некоторых тамошних документов.

— А зачем вам были нужны эти документы?.. А, понимаю, вы хотели узнать, откуда вас привезли на Редуолл. — При этих словах Тэйра вдруг побледнела от неожиданно осенившей ее мысли. — Боже мой, Джейсон, что вы сделали со своими родителями?

— В документах были их имена. Когда я несколько освоился с реальным миром, то решил разыскать их. Но у меня не было денег на путешествие в гиперпространстве, и я поступил в бригаду техобслуживания гиперкосмического корабля. В конечном счете это и определило мою нынешнюю профессию.

Однако прошло целых три года, прежде чем я попал на нужную мне планету, на Трэнсом V. Еще несколько недель понадобилось, чтобы выяснить точный адрес. И вот однажды, ближе к вечеру, я подошел к дому, где жили мои родители. Дом этот выглядел даже ужаснее, чем наш «пансион». Стены были исписаны и изрисованы от самой земли до высоты, на которую можно дотянуться, встав другому на плечи. Кроме того, они были испещрены царапинами и выбоинами, кое-как заделанными грязью и пучками травы, — казалось, здесь недавно шли уличные бои. На лестнице не хватало по меньшей мере трети ступенек.

Поначалу я нервничал от того, что у меня в кармане пистолет, но скоро стало ясно, что в таком районе без оружия просто нельзя появляться. Подростки, игравшие во дворе, глядели так же враждебно, как когда-то на Редуолле мы смотрели на часовых. Я постучал, мне долго не открывали, и я уже решил, что никого нет дома, когда дверь распахнулась и на пороге появился мой отец.

Я сразу узнал его, хотя его лицо было изуродовано, будто он находился в последней стадии лучевой болезни. Волосы выпадали клочьями, зубы пожелтели, щеки были покрыты оспинами, а один глаз заплыл так, что не открывался… — Тут мое горло снова сжали спазмы, и я смог говорить, только когда немного отдышался:

— За ним, в комнате, я увидел женщину. Наверно, это была моя мать. Она сидела в покореженном кресле с изодранной в клочья обивкой, что почти не скрывала остов, и смотрела черно-белый телевизор объемного изображения с чудовищно искаженной перспективой. Она не отрывала взгляд от экрана, оцепенев, словно в коме.

Отец сказал: «Ну?» Он не имел понятия, кто я такой, а его интеллект был не в лучшем состоянии, чем тело. Мои пальцы в кармане сжимали пистолет, но рука словно онемела. Я не мог этого сделать. Я сумел лишь пробормотать: «Простите, ошибся квартирой», лотом повернулся и ушел.

На следующее утро я пришел опять и целый день ждал, пока он выйдет. Он так и не появился. На другой день мне удалось сфотографировать его, когда он возвращался из ближайшего бара…

Я долго молчал, стараясь успокоиться. Потом Тэйра спросила:

— А зачем?

— Зачем сфотографировал? Сам не знаю. Может быть, чтобы лелеять свою ненависть. А может, наоборот, чтобы убедить себя, что у них не было выбора. Или чтобы видеть, во что я могу превратиться, если потеряю осторожность. А еще, может, потому, что эта фотография теперь помогает мне чувствовать себя порядочным человеком — мог отомстить, но не отомстил, не убил. Пусть даже и убивал других… В общем, не знаю. Не знаю.

Мое сознание наконец вернулось из того далекого пасмурного дня, и я почувствовал, что мои слова звучат как-то по-детски. Глубоко вздохнув, я расправил плечи и нервно потер руки.

Тэйра сказала:

— Если бы я знала, как мучительно вам будет рассказывать это, то никогда не стала бы расспрашивать. Но я рада, что теперь все знаю.

— Почему? Я же вам совершенно чужой человек. — Я бросил взгляд на руку Тэйры по-прежнему лежавшую на моей руке, потом посмотрел ей в глаза. В них отражалась моя собственная боль, которая так и не умерла за все прошедшие годы.

Тэйра убрала руку:

— А разве та маленькая девочка не была вам чужой?

— Просто ей было очень плохо.

— Вам тоже сейчас плохо.

— Понимаю. Честно говоря, я не думал, что моя боль так заметна для других.

— Вы очень стараетесь казаться безучастным, но это вам плохо удается. Вы чуткий, ранимый человек…

Я заставил себя улыбнуться:

— Ничего, справимся и с этим.

Тэйра медленно кивнула и чуть криво улыбнулась мне в ответ:

— Да, конечно. Но если вы будете носить все это в себе, ваша душа постепенно выгорит дотла и превратится в… черную дыру.

— Со мной все в порядке. Честно! — Я постарался придать своему лицу уверенное, бодрое выражение. Но в действительности чувствовал себя очень одиноким. И только теперь понял, что именно одиночество больше всего мучило меня все эти годы.

— Да я уж вижу… Знаете, если вам вдруг захочется кому-то довериться, вспомните обо мне.

Я знал, что умею сдерживать слезы, но вдруг запоздало испугался, осознав, насколько близок к тому, чтобы разрыдаться прямо у нее на глазах. Странное дело — впервые я не думал о слезах, как о непростительной слабости. Слезы лишь следствие переживаемого страдания, не более того…

— Спасибо. Я вспомню. И еще…

— Что?

— Нет, ничего.

— Что вы хотели сказать?

— Да ничего, просто Уэйд, наверно, большой дурак!

Она мгновенно проследила цепочку моих мыслей:

— Так или нет, это его личное дело, правда?

— Может быть, это, наоборот, вам нужно поплакать у кого-то на плече?

Она покачала головой, волосы скользнули по ее плечам:

— Если с вами все в порядке, то и со мной тоже.

В ее глазах, в изгибе ее бровей я увидел боль. Неужели и мои переживания так же легко прочитать на моем лице? А ведь она, кажется, всерьез хочет убедить меня, что нисколько не переживает…