Чтение онлайн

Я делаю паузу, ловлю её взгляд, чтобы удержать его, когда буду говорить главное. Моя рука уже тянется к внутреннему карману пиджака, где лежит футляр. В голове выстраиваются слова: «И ещё кое-что. Когда-то я совершил глупость. Заключил пари…»

— Сначала я, — вдруг говорит она. Её голос тихий, но настолько чёткий и не допускающий возражений, что моя рука замирает.

Она не даёт мне опомниться. Не отводит взгляда. Говорит ровно, без пауз, словно зачитывает смертный приговор, который выучила наизусть.

— Двадцатого марта, на празднике, Игорь был пьян. Он рассказал мне про ваше пари. Про то, что ты поспорил, что раскрутишь меня до постели к двадцать третьему февраля. А потом продлил срок до двадцать пятого мая. Мол, нельзя бить лежачего, пользоваться моей уязвимостью после развода.

Каждое её слово — как удар кованым молотом по грудине. Воздух вышибает. Мозг отказывается понимать.

— Я… — пытаюсь что-то выдать, но язык не слушается.

— Я всё знаю, Саша, — продолжает она, и в её глазах нет ни злорадства, ни слёз. Только эта холодная ясность. — Я знала уже два месяца. И знаешь, что я сделала?

Она делает небольшую паузу, давая словам достичь меня, проникнуть в самое нутро и разорвать его.

— Я взяла Игоря, пьяного, и увела в подсобку. И заключила с ним своё пари. На тех же условиях. Что до двадцать пятого мая заставлю тебя влюбиться в меня и сделать мне предложение. Мой выигрыш — пять процентов его акций. Его выигрыш — я, на одну ночь.

Мир вокруг — ветер, огни, музыка — глохнет. Остаётся только её лицо и этот тихий, ровный голос, методично добивающий меня.

— Всё, что было после, — моя игра. Моя месть. Моя попытка выиграть. Эти взгляды, эти прикосновения, даже тот поцелуй в кабинете — всё по плану. Я хотела сломать тебя. Заставить проиграть твою же игру. И почти получилось. Ты почти сделал мне предложение, прямо сейчас. Я бы выиграла.

Она замолкает. Давит на меня этим молчанием, этим взглядом, полным не ненависти, а какой-то страшной, бездонной печали.

Я не могу дышать. В ушах — гул. Картинки проносятся перед глазами с чудовищной скоростью. Её улыбка в больнице. Её рука в моей, когда мы гуляли с детьми. Её спина, сгорбленная над спящим Сашей. И над всем этим — страшная, гротескная надпись: «ПО ПЛАНУ. МЕСТЬ. ИГРА».

Всё это время… Всё это время, когда я сходил с ума, когда боролся с собой, когда открывал душу, когда впервые за десятилетия почувствовал что-то настоящее… она играла. Холодно, расчётливо, целеустремлённо. И я, как последний идиот, сам полез в её капкан. Я, Александр Горностаев, который всегда видел людей насквозь, позволил себя так использовать.

Боль. Острая, режущая, как стекло в сердце. Потом ярость. Чёрная, всепоглощающая, звериная ярость. Она заливает глаза, сжимает горло, наполняет мышцы свинцовой тяжестью. Я чувствую, как красная пелена застилает зрение.

— Зачем? — вырывается у меня хриплый, не мой голос. — Зачем ты сейчас это говоришь? Чтобы насладиться победой? Чтобы увидеть, как я…

— Чтобы быть честной, — перебивает она. В её голосе прорывается что-то живое — дрожь, боль. — Я не хочу выигрывать так. Я не хочу начинать что бы то ни было с этой ложью. Я… я всё уже сказала.

Она смотрит на меня, и я вижу — она ждёт. Ждёт моей реакции. Крика. Унижений. Может, даже надеется на них. Чтобы окончательно убедиться, что он — тот самый, циничный ублюдок, которого она хотела сломать.

Но у меня нет слов. Слова сгорели в адском пламени предательства. Остался только пепел. И невыносимая тяжесть в кармане, где лежит то дурацкое, ненужное теперь кольцо.

Я встаю. Стул с грохотом отъезжает назад. Она вздрагивает, но не отводит глаз.

Я смотрю на неё. На эту женщину, которую за эти месяцы я успел возненавидеть, возжелать, начать уважать и… полюбить. Больше, чем кого-либо в жизни. А она всё это время держала в руках куклу и дёргала за ниточки.

Мне хочется разнести этот столик, этот ресторан, этот чёртов город. Хочется закричать. Но из горла не идёт ни звука.

Я просто разворачиваюсь и ухожу. Не к лифту. К лестничному пролёту, ведущему вниз. Шаги гулкие, тяжёлые, отдаются в висках. Я не оглядываюсь. Не могу.

За спиной остаётся ветер, огни и она. Та самая, которую я уже мысленно называл своей. Которая оказалась самой блестящей, самой беспощадной и самой успешной авантюристкой из всех, что я встречал.

Я спускаюсь по лестнице, этаж за этажом, в полной темноте, пока не натыкаюсь на дверь в какой-то техэтаж. Вываливаюсь на улицу с другого выхода. Холодный ночной воздух обжигает лёгкие.

Машина стоит где-то далеко. Мне всё равно. Я иду по пустынным ночным улицам, и каждый шаг отдаётся в голове одним и тем же словом: «Пари. Пари. Пари».

Она знала. Играла. Мстила.

А я… я проиграл. Не Игорю. Себе. Всей своей жизни, которая в один миг превратилась в жалкий, разыгранный по её сценарию фарс.

Я останавливаюсь, упираюсь ладонями в холодную стену какого-то здания и даю волю первому, дикому, бессмысленному рыку, который, наконец, вырывается из груди. Звук, полный боли и ярости, теряется в ночном городе.

Её нет. Никогда не было. Была только иллюзия, которую я с такой жадностью построил на её лжи.

И это больнее, чем всё, что я испытывал в жизни.

Он ушёл. Не бросив взгляда. Не сказав слова. Просто встал и растворился в ночи, оставив за собой гулкий стук отодвинутого стула и ледяную пустоту.

Я сижу одна за столиком у края вселенной. Ветер пытается сорвать со стола скатерть, шампанское в бокалах давно выдохлось. Официант не подходит — он видел, как ушёл мой спутник, и теперь смотрит на меня с жалостью и опаской. Я ненавижу эту жалость.

Я не плачу. Внутри нет слёз. Там — вакуум. Абсолютная пустота, в которой плавают осколки только что произнесённых слов. Они режут изнутри при каждом вдохе.

«Пари… месть… игра…»

Я всё сказала. Выложила начистоту, как хирург, вскрывающий гнойник. И теперь на месте гнойника — дыра. Чёрная, прожжённая дыра, где раньше было… что? Надежда? Страх? Желание? Нежность? Любовь? Всё смешалось в одно липкое, невыносимое «после».

Я поднимаюсь. Ноги держат, хоть и ватные. Прохожу мимо официанта, не глядя на него. Лифт везёт меня вниз в гробовой тишине. В зеркале — отражение женщины в ослепительном бархатном платье с лицом покойницы. Это я.

Такси. Дорога домой. Город за окном — чужая, безразличная декорация.

Дома тихо. Мама и дети спят. Я скидываю туфли, срываю с себя это дурацкое, «то самое» платье и швыряю его в дальний угол гардероба. Надеваю старый растянутый свитер. Он пахнет домом. Детским шампунем, печеньем.

Я сажусь на кухне в темноте. Пью воду прямо из кувшина. Горло сжато.

Это был шанс на любовь.

Воспоминания тревожат сердце. Первый шанс, с таким же именем, которое я дала сыну — Саша. Пятнадцать лет назад, в школе. Его глупое пари, моя собственная гордость и детский максимализм не дали выжить нашей первой любви, оставив лишь тихую грусть.