Чтение онлайн

— Мне кажется, что дело обстояло так: вы — одаренный художник, и в детстве, в консервативной художественной школе, выступали за рамки предписанных правил живописи. С ребенком, который иначе чувствует и отображает окружающую реальность, ну, к примеру, с будущим абстракционистом или кубистом, тяжело работать. Педагоги не смогли от вас добиться соблюдения правил, но вот отец, который ждал, что вы пойдете по его следам в творческой профессии (я полагаю, он успешный скульптор), повлиял на вас. истерикой, криками, угрозами… Чем угрожал, кстати?

— Что разведется с мамой, — шепотом сказала я, не открывая глаз.

— Ну, ясно. Манипуляция детской психикой. Он заставил вас думать, что если рисовать «по правилам», то, во-первых, педагоги будут довольны, во-вторых, папа будет рядом. — Мужчина помолчал. — Как вы думаете, я прав?

— Я не знаю… Наверное… Но в одном точно ошиблись: папа не стал успешным в профессии. Он живет заграницей, перебивается случайными заказами.

— Теперь еще яснее. Попытка самореализоваться через ребенка. Откройте глаза.

Я уже поняла, что мы не падаем, но все еще боялась обвала грунта.

Открыла один глаз, чем рассмешила художника, и посмотрела вниз…. И тут же попыталась дать мужчине пощечину.

— Вы ужасный человек! Я чуть не умерла от страха!

Оказалось, что прямо под тем местом, где мы сидим, находится совершенно плоский, широкий, скалистый выступ. И ноги художника стоят на нем. И отсюда даже не видно дна провала — только вид на березовый лес.

Мужчина рассмеялся, и я, в знак шуточной мести, навалилась на него, придавив своей грудью к теплой земле, укрытой плотным слоем мха.

Я хищно вцепилась взглядом в губы художника, пытаясь представить, как он целуется, и решила пошутить.

— Секса в лесу у меня еще не было.

Мужчина спокойно ответил:

— И сегодня не будет. Скоро начнется дождь.

Я так увлеклась, что не заметила, как тучи стали наползать на остров, нависая прямо над нами. Художник аккуратно поставил меня перед собой, подталкивая к краю скального выступа, при этом держа за талию. Я испуганно жалась к нему.

— Я боюсь высоты, — тихо сказала я, но все же шагнула к краю.

То, что мужчина держал меня, сказалось на моей уверенности. Я опустила голову, и, игнорируя головокружение, с восторгом всматривалась в пропасть.

— И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя», — художник процитировал Ницше, притягивая меня к себе.

Я впервые всмотрелась в себя. В свои детские страхи: боязнь не оправдать надежды отца. Где-то в глубине души я всегда знала, что папа оставил, после своего ухода, выжженную землю. Но не связывала свой страх перед экспериментами в творчестве с его угрозами мне, маленькой девочке.

Это было слишком давно, и я всю жизнь тщательно пыталась забыть это.

Конечно, я помнила, как рисовала в детстве. Помнила, как наша старая учительница брезгливо трясла альбомным листочком, смешивая еще не высохшие краски. Я забивалась в угол, в самом дальнем классе, и ждала маму. И было важно, чтобы за мной пришла именно мама… Старая Нина Сергеевна показывала родителям мои рисунки, и говорила, что у меня совершенно нет способностей к рисованию, но зато в наличии есть больное воображение. Я помню, как мне было обидно: ведь если нужно нарисовать два зеленых яблочка на белой салфетке, то почему мне нельзя добавить других красок? «Так будет красивее», — говорила я. «Так будет неправильно», — отвечали мне учителя и папа. А мама брала меня за руку, и вела в кафе-мороженое, где порция клубничного десерта частично снимала мой стресс. Но самое важное — мама ласково улыбалась, и говорила, что рисовать "надо сердцем".

А папа стоял рядом с учительницей, и неодобрительно кивал головой, мол, «где ты увидела на зеленом яблоке оранжевый блик? Он говорил:

— Мариночка, зайка, так нельзя! Если оранжевого на натуре нет, то и красочку «охра» брать не нужно. Так неправильно, так нельзя. Так ты никогда не станешь настоящей художницей!

Есть что-то долго и настырно доказывать ребенку, то он вам непременно поверит…

По дороге нас поймал дождь. Художник укрыл самое ценное— мольберты, и подтолкнул меня к кривой, слабо протоптанной дорожке, которая вела на другую сторону острова. Через несколько десятков метров дорожка начала разрастаться, и перешла в достаточно широкую поляну. На поляне стоял дом, за которым, в темных зарослях, пряталась баня и какие-то надворные постройки. Дом был достаточно большим, но несколько грубо сколоченным, будто бы впопыхах. А то, что он находился на волчьих Выселках, делало его особо загадочным. Думалось, что здесь живет ведьма из сказок, и вот-вот из печной трубы выскачет летающая метла.

Дождь расходился, и капли с исступлением отскакивали от крытой шифером крыши. Мужчина помог мне подняться на высокое крыльцо: из-за мокрых штанин и кроссовок я с трудом поднимала ноги. В сенях была непроглядная тьма, как, вероятно, и в самом доме — проводов, идущих к дому от общей электролинии, я не увидела. Художник смешно фыркнул, смахивая с мокрой челки влагу, и толкнул меня — я «приземлилась» на скамью. Меня трясло от холода. Мужчина наощупь стянул с меня кроссовки, насквозь мокрые камуляжные брюки и помог зайти в дом. Я сама сняла свитер, и наклонилась набок, чтобы отжать волосы, капли с которых падали на голые плечи. Мужчина молчал, и я физически чувствовала, что он рассматривает меня в тусклом свете, падающем на меня из узкого окна.

— Я хочу вас попросить мне позировать.

— Сейчас?! — удивленно воскликнула я, повернувшись к художнику.

— Да, вы очень хорошо стоите. И мокрые волосы… — мужчина задумался. — Но я хочу писать в родном для меня жанре.

— Это в каком? — насторожилась я.

— Ню.

— Вау… — я по-другому посмотрела на героя моих снов. — Так меня еще не рисовали. Но у меня есть условие.

— Какое? — настала мужская очередь насторожиться.

— Потом расскажу. Пусть будет сюрпризом. Согласны?

Художник нахмурился, сексуально прикусив губу. Не думала, что эта безобидная шутка будет так воспринята.

— Черт с ним! Согласен, — мужчина быстро распаковал новые холсты, стоящие в углу. — Раздевайтесь.

— Полностью? — я потянула бретельку бюстгальтера.

— Полностью, — ответил занятый разведением красок художник.

«Похоже, его полностью увлек только процесс подготовки», — подумала я, стягивая сырое белье. Однако когда я оказалась обнажена, приятное волнение снова вернулось ко мне. Ну, не может нормальный мужчина удержаться, глядя на голую (и, кстати, весьма привлекательную) женщину! Художник поднял глаза, окинул меня взглядом, и бесстрастным тоном сказал:

— Сядьте на табурет, и наклоните голову набок. Так как вы делали, выжимая волосы. Примите ту же позу. И разведите шире бедра. Голову ниже. Сожмите пару прядей. Надо успеть написать торс, пока не высохли волосы.

На секунду показалось, что на последних словах его голос дрогнул… Но нет. Действительно, показалось. Мужчина бросал на меня поверхностные взгляды, углубляясь в картину. Но что испытывала в этот момент я… Это сложно описать.

Нужно представить себя, оставшуюся в располагающей к интиму атмосфере, наедине с желанным мужчиной. И зафиксировать этот момент. То есть ты уже готова, но ничего не происходит. Реакция организма не заставила себя ждать: грудь потяжелела, соски заострились, выдавая нетерпением, внизу живота пульсировала разрастающаяся точка, усиливая желание. Я разглядывала сосредоточенное лицо художника: черные глаза (в полутьме казалось, что они даже светятся черными искрами), пухлые губы, которые он, не думая о том, как это выглядит, соблазнительно обводил языком. Периодически мне были видны его руки: длинные пальцы, легко сжимающие кисть. Интересно, как это, ощущать его ласки…? Я закрыла глаза, с усилием сдерживая стон — на фантазию я никогда не жаловалась.