Чтение онлайн

Мы с французом лежали, смотрели в потолок и думали о смысле жизни, хотя ни он по-русски, ни я по-французски (но, признаюсь, не о Первом мае, это я о себе говорю, а о посольском чиновнике только предполагаю). Правда, я вспомнил почему-то мудрого Казинса, который что-то говорил о Гиппократе: смысл был, кажется, в том, что задача врачевания сводится к лозунгу "не навреди!", а больного - быть самому себе лекарством. Зачем вспомнил?
– Бог его знает!

И в этот момент мои философские экзерсисы нарушила молоденькая сестричка, которая принесла профессору "кружку Эсмарха" (я так культурно называю клизму, чтобы хоть как-то облагородить последующие события). Предчувствуя ваше желание ускорить повествование, добавлю только два штриха. Первый - профессор лежал визави по отношению ко мне и на расстоянии четырех плафонов над головой (двадцати метров), к французу - наискосок (двадцати пяти метров). Второй штрих оказался решающим: у профессора уже пять суток не было (извините) стула.

Теперь - вперед на Голгофу! Первая клизма, издав последний звук типа "фрсс!" (как жидкость, засосанная водоворотом), не изменила профессорского выражения лица. Сестричка подумала, набрала новую порцию воды, и - "фрсс!" Уже не только сестра, но и мы с французом с интересом посмотрели на профессора: само бесстрастие. Маска вместо лица. Сестричка пошла за лечащим кардиологом, они вернулись, набрали третью клизму, снова "фрсс!" и - сфинкс, изваянный мрамором! Тут уже на помощь вызвали заведующего отделением, посовещались: ну, с Богом. "Фрсс!" Никакой реакции. Пошла четвертая...

Последний первомайский салют в Москве, из двухсот орудий, не годился в подметки звуку, которым салютовал наш профессор. "Кружку Эсмарха" вместе с резиновой трубкой вырвало из рук медсестры и отбросило в сторону. Физик-профессор и тут не изменился в лице, хотя мог, если бы подумал, где бы он был сейчас, если подтвердится закон о силе действия, равной противодействию?

И тут я увидел, что мой сосед стал в панике переползать по кровати в сторону ("Стой, стрелять буду!" - мог закричать врач), не спуская глаз с плафона на потолке. Я тоже туда посмотрел: по плафону, с неотвратимостью судьбы, сползал, целя прямо в голову французского дипломата, большой и густой "подарок" физика.

Дали занавес.

Потом, вместе с лечащим кардиологом, мы прикинули, и у нас получилось, что "подарок" с учетом длинной стороны треугольника пролетел от ствола до цели метров пятнадцать. Рекорд был достоин занесения в книгу Гиннесса. Через неделю француз выписался (без дипломатической ноты протеста правительству, а с благодарностью). Я вернулся домой месяцем позже, а профессор еще остался в реанимации, но в послед-ние дни уже узнавал меня и мило улыбался.

Надеюсь, вы уже поняли, читатель, что два эпизода из моей жизни имеют единственную цель: самому вспомнить и вам рассказать о кризисе нынешней медицины. Делать это нужно серьезно и не с наскока, предварительно отрешившись враждебности. Я предпочитаю тональность ироническую: она продуктивней.

Медицина страдает тяжкой болезнью, имеющей не функциональное, а органическое происхождение. Я не врач, у меня высшее медицинское "звание": я пациент. Мои недуги говорят шепотом, в то время как болезни отечественной медицины криком кричат.

Оставляю эту безразмерную тему без рецепта: нет у нее начала и не видно конца. Знаю только, что отдельные успехи и блистательные достижения "штучных" врачей и таких же клиник вселяют в нас надежду: вдруг "починится" вся система отечественного здравоохранения. Или и это - химера? Как очень многое в нашей реальной жизни?

Пустой карман - пустые хлопоты.

Вечерняя Москва. 1999, 21 мая

РАСТЯГИВАЮ ЗА УГЛОМ

Не мешкая, признаюсь читателю: писать буду с откровенным использованием иносказания, тем более что все мы, "журналюги", скоро (избави нас Бог, конечно!) с мушкетерской улыбкой на устах обратимся за помощью к испытанному за долгие десятилетия другу по имени Эзоп; одежда и союзники, как вам известно, выбираются "по погоде".

Вы не можете помнить традиционный ответ на такой же традиционный вопрос "Что было раньше?" - "Раньше все было!" Интересно, как ответили бы немцы, жившие при Гитлере, и наши, "вкусившие" жизни при Сталине? Полагаю, одинаково. Почему? Будущее и прошлое, по определению, должны казаться людям лучше сегодняшнего: такова человеческая природа. Там хорошо, где нас нет, - в будущем. А в прошлом мы просто были моложе: фокусы элементарной абберации, вот и весь секрет.

Если хотите, я рискну перечислить все, что когда-то было, а месяца полтора назад - "здрасьте"!
– вернулось из небытия. Забытые из-за рыночных лет термины: "очередь", "дефицит", "блат", "в одни руки". Продуктовые карточки на горизонте. И это "все", что когда-то "было"?

Перечислять дальше? Хлеб пока есть? Есть. Браки заключаются? Дети появляются на свет Божий? Стабильность пока (худо-бедно) есть? А что еще надо личности, считающей свободу "продуктом" не первой необходимости? Тогда попробуем вспомнить два глаза, которые (по Вольтеру) даны человеку для того, чтобы одним видеть добро, а другим - зло. Теперь для освежения памяти цитата из Уинстона Черчилля: "Капитализм - это неравное распределение богатства, а социализм - это равное распределение убожества". Что у нас сегодня на дворе (спрашиваю, пока разрешено "вякать"): рай или уже ад? Не поленитесь: гляньте в окно, на улицу, на весь мир.

А немцы все еще колупаются в капиталистической трясине, бедолаги.

Я, коренной москвич, прекрасно помню, что чистильщиками обуви в столице всегда были айсоры. Один из них по имени Айзик (лет шестидесяти) сидел годами в открытой кабинке, под козырьком, у входа в ближайшее от меня метро "Красносельская". Он густо ваксил наши школьно-студенческие ботиночки, лихо пролетал бархоткой, после чего не только не брал с нас денег за честный труд (плюс материал), а давал всем без исключения (!) по пять копеек "в долг". На наш наивный вопросик: "Когда принести денежки, дядя Айзик?", он делал ладонью классический национальный жест и говорил: "Ац!" Мы давно уже догадывались, что "пальто не надо"! Сапожников почему-то называли "холодными" (почему - я до сих пор не знаю), но если судить по нашему Айзику, были они "теплыми".

На Русаковской улице стояла моя родная пятиэтажка - напротив маленького кинотеатра "Шторм" (почти игрушечного, на тридцать пять посадочных мест). Его сегодня нет: "штормом" снесло, чтобы пустить эстакаду в сторону метро "Бауманская". А на первом этаже пятиэтажки в квартире "два-дробь-один" и жила моя семья. В далекие времена, но уже при мне, достроили шестой этаж и с внешней стороны прямо по улице пустили лифт с чисто одесским объявлением: "Лифт вниз не поднимает!" Потом на лицевую сторону дома повесили огромную рекламу (промышленного изготовления) с изображением дамского каблука (?!), со стрелкой в сторону Гаврикова переулка (где в ту пору был и ныне есть педагогический институт) и текстом тридцатисантиметровыми буквами по всему фронтону: "Растягиваю за углом!"

Все! Лапидарность на зависть любых стилистов мира.

Пионер коммерции - был 1947. Куда подевался наш первопроходец (почти уверен, что посадили)? А если уцелел, то каким банком сегодня владеет, какой области губернатором стал, какую партию возглавляет, в каком городе казино держит, какого заказа киллера опасается? И вообще: зачем ему этот чирий? А-у-у!

Дворниками работали у нас люди деловые: чуть рассветет, они уже орудовали скребками и "со звуком" счищали лед с асфальта на улицах. Ходили они, как и до революции, в передниках, а в сочельник трезвые (?!), чисто побритые, костяшками пальцев тюкали в двери квартир, чтобы "проздравить" жильцов, ими уважаемых. Языки в их присутствии "уважаемые" придерживали, на шепот переходили, при этом верой-правдой служа властям. На Бога они, конечно, надеялись, но "воронки" и ночной стук в двери не забывали.

Колоритной была жизнь - москвичей и всего народа - целыми десятилетиями. Памятью были крепки человеки.

Но самой главной достопримечательностью довоенного времени были старьевщики. Едва "проклюнивало" утро, по дворам звучало громкое, со специфическим произношением: "Старъ-ем беръ-ем!" Ходили они, опрятно одетые, с огромными мешками за плечами. Разбуженные жители домов на старьевщиков не обижались за ранние возгласы, а мы, пацанье, помню, бежали к ним, как намагниченные, чтобы отдать тряпье: до дыр изношенные отцовские брюки (чуть ниже колен) вместе со старыми башмаками, с веревочками вместо шнурков. Наши жертвоприношения проваливались в бездонные кладовые мешки старьевщиков. В обмен детям они вручали медные "коллекционные" пятаки. А кому-то везло оглушительно: они получали мячики на "резиновом ходу" (мечту поэта!).