Вторая Мировая война между Реальностями
Шрифт:
Заметим, кстати, что между 22 июня и 6 июля ровно две недели. Если бы не было Балкан, и немцы выдержали бы «контрольный срок» нападения на СССР – 16 мая, Бунич и Суворов писали бы про 1 июня. Кстати, обосновать эту дату значительно легче, чем печально знаменитый «День М». Первый день лета и, опять-таки, воскресенье…
– 3 -
Однако Альтернативная Реальность Бунича-Суворова существует, и с ней приходится считаться. Кратко изучим также аргументацию авторов в пользу того, что Сталин действительно собирался напасть на Германию, Румынию и всю Западную Европу.
Уже отмечалось, что формальных доказательств авторы не приводят. Среди архивных документов отсутствует план наступления на Германию с визой Сталина, нет и соответствующих приказов на развертывание войск. Планы наступательной войны в Западной Европе не прорабатывались в ходе военных игр. Не велась дипломатическая подготовка к большой агрессивной войне. Единственный реальный документ, содержащий какие-то контуры наступательного плана, – «записка Василевского» – означает лишь, что Генштаб, как ему и положено, отрабатывал среди многих прочих и такой вариант тоже [41] .
[41] И вновь в действительности дело обстояло сложнее. Вариант (и даже варианты) наступательной войны с Германией, несомненно, существовали. История этого планирования восходит к 1910-м годам, когда российский Генеральный штаб, учитывая рост вооруженных сил страны, их оздоровление после неудач русско-японской войны и смуты первой русской революции, а также осознавая возросшее экономическое значение Привислинского края, перешел к составлению активных планов войны с Германией и Австро– Венгрией. Поскольку было неясно, на каком фронте – Западном или Восточном – Германия нанесет главный удар, план этот существовал в двух версиях: «А» и «Г».
Основным был план «А», предусматривающий частную операцию против Восточной Пруссии и разгром Австро-Венгрии сходящимися ударами с севера и с юга на Львов – Перемышль. Далее предполагалось наступление на Краков.
В 1930-е годы эти схемы были реанимированы. В 1940-м году, после разгрома Франции возникла необходимость считаться со сосредоточением на Восточном Фронте основной массы германских вооруженных сил. К немцам могли присоединиться союзники в лице Финляндии, Румынии, Венгрии, Италии. В этих условиях Генштаб стал склоняться к оборонительной стратегии, изложенной в плане развертывания «1941». Однако стратегическая игра, проведенная в последних числах декабря 1940 года в Кремле, продемонстрировала полное банкротство такого развертывания: Г. Жуков, командующий «синими» глубокими танковыми ударами, рассек оборону «красных», окружив их войска в районе Минска.
По итогам игры, Г. Жуков возглавил Генштаб, но времени на то, чтобы создать новую схему развертывания, у него уже не было. В результате, к 22 июня 1941 года Генштаб не имел никакого четкого плана войны: оборонительный считался дискредитированным и – с занятием Г. Жуковым должности начальника Генштаба – отмененным де-факто. Наступательный план не был готов, а его создание тормозилось прекрасно известным генштабистам фактором запаздывания русского развертывания по сравнению с Германским.
Когда весной 1941 года начались первые переброски немецких частей на Восток, А. Василевский осознал степень опасности, нависающей над «армиями прикрытия» в случае сколько-нибудь серьезного немецкого наступления. Понимая, что отвести эти армии нельзя по политическим соображениям, а своевременно усилить их вторым и третьим стратегическим эшелоном не удастся из-за перманентного отставания советских войск в сосредоточении, А. Василевский предложил операцию, обрекающую армии прикрытия на гибель, но и создающую для неприятеля определенные проблемы. Время, которое потребовалось бы немцам для уничтожения первого стратегического эшелона Красной Армии, можно было бы использовать для занятия крупными силами обороны по линии Западная Двина-Днепр.
Понятно, что активное использование армий прикрытия по «плану Василевского» было возможно только после принятия И. Сталиным политического решения о начале войны. И. Сталин такого решения не принял, и хода «записка Василевского» не получила (хотя, вероятно, она была известна Г. Жукову, чем и объясняются некоторые действия советского военного руководства в первые дни войны).
С косвенными доказательствами дело обстоит немногим лучше. Среди аргументов В. Суворова много места занимают, например, длинные рассуждения о «врожденной агрессивности» советской военной техники. Большая часть этих рассуждений выдает простое незнание вопроса: так В. Суворов упорно именует колесно-гусеничные танки «автострадными» и утверждает, что они специально проектировались для захвата Западной Европы. В действительности, колесно-гусеничный привод некоторое время применялся всеми конструкторами танков независимо от национальной принадлежности. Этот привод был вынужденным техническим решением, связанным с низким ресурсом первых гусеничных лент. Предполагалось, что танки будут добираться до поля боя на колесном приводе, а перед боем «надевать» гусеницы. Эта архаичная схема исчезала, как только местная промышленность осваивала производство стальных траков с ресурсом, сравнимым с ресурсом двигателя. Исчезла она и в РККА [42] . Аналогичным образом дело обстоит с «самолетами-шакалами», которых кто только не строил в 30-е годы – от Бельгии до Японии. И так далее… Впрочем, делить вооружение на «оборонительное» и «наступательное» – абсурдно само по себе.
[42] Пример с «автострадным танком» высвечивает логику «суворовских аргументов», вернее, отсутствие такой логики. По логике В. Суворова «автострадные танки» должны были быстро двигаться по хорошим дорогам Западной Европы. Но, во-первых, если уж необходима автострадная техника, гораздо проще использовать бронеавтомобиль. Во-вторых, В. Суворов наносит главный удар не по Германии, а по Румынии, где хороших дорог в 1941 году не было вообще…
В. Суворов пытается доказать, что доктриной советской армии конца 1930-х – начала 1940-х годов было наступление, но здесь он ломится в открытую дверь. Этого никто никогда не скрывал, это зафиксировано в уставах, многократно прописано в мемуарной литературе. Другой вопрос, что от наступательной военной доктрины до решения вести агрессивную войну – «дистанции огромного размера». Да и не готова была РККА 1941 года к такой войне…
В. Суворов рисует перед читателями картину совершенно несообразной военной машины – всепобеждающей при наступлении и почти бессильной в обороне. Ничто не ново под луной: «Генерал-квартирмейстер поддержал соображения генерала Кюля весьма настойчиво и указал в особенности на то, что для проведения наступления сил достаточно, но при отступлении они могут отказать». По поводу этой истории, произошедшей с германским войском в начале сентября 1914 года, аналитик М. Галактионов ехидно замечает: «Это какой-то анекдот. Армия истощена до такой степени, что отступать не может, а может держаться лишь наступая. Если такие выражения были допущены в той тяжелейшей обстановке, это еще можно понять, но приводить их всерьез теперь значит смешить людей».
– 4 -
Рассмотрим теперь политическую целесообразность и возможную стратегическую логику советского наступления на Германию летом 1941 года, чтобы прикинуть возможные оперативные последствия «Грозы».
Для «историков-демократов» 1990-х годов глобальная агрессивность сталинского Советского Союза очевидна сама собой и не требует доказательств. Между тем вся политика Сталина легко укладывается в концепцию «нового собирания русских земель». Он устанавливает контроль над Прибалтикой, ранее принадлежащей Российской империи, делит с Германией Польшу, опять-таки претендуя на бывшие владения России [43] . Безуспешно пытается присоединить Финляндию, также входящую в состав царской России. Даже на Бесарабию, присоединение которой к СССР стало для Гитлера казусом-белли «де-факто», Россия имела определенные исторические права.
[43] Здесь имел место некоторый обмен территориями. Привислинский край остался за Германией, зато СССР получил западную Галицию.
Спорить с тем, что такое «собирание» представляло собой акты агрессии, не приходится. Но, заметим, во всех случаях речь шла о землях, исторически связанных с Россией. Нападению предшествовала активная дипломатическая подготовка (в Прибалтике она даже заменила военные действия). Ничего похожего на «внезапное, без объявления войны» нападение, преследующее решительные цели типа «мировой революции» и «установления в Западной Европе сталинского режима».
Нет никаких оснований считать И. Сталина сторонником идеи «мировой революции» (в отличие, например, от Л. Троцкого и, отчасти, В. Ленина). Всю свою жизнь И. Сталин боролся с революцией, с деятелями революции, с революционными методами управления экономикой и… И. Сталин никогда не отличался стремлением к авантюрам.
Сравнивая внешнюю политику И. Сталина и А. Гитлера, мы видим, что второй готов пойти на предельный риск в смутной надежде на благоприятный «расклад» (Рейнская область, Чехословакия, Польша, Норвегия), в то время как первый не рисковал никогда и ни при каких обстоятельствах. Все политические и военные победы И. Сталина 1930-х – начала 1940-х годов – это победы безусловно сильнейшего над слабейшим: СССР и Финляндия, СССР и Латвия, СССР и Румыния. Даже боевые действия против Польши РККА начала только тогда, когда Польская армия уже развалилась, и ни о какой обороне не могло быть и речи.
За этот период только один раз не удалось избежать «настоящей» войны – в Финляндии. И. Сталин верен себе: масштабы войны предельно ограничиваются, первоначально речь идет об использовании войск только одного округа. Сопротивление финнов ломает первоначальные планы, война разрастается, возникает угроза вступления в нее великих держав. В результате вместо запланированной «Финляндской социалистической республики» И. Сталин ограничивается Карельским перешейком (представим себе, что в октябре 1939 года А. Гитлер заключает с Польшей мир, получив лишь «Данцигский коридор»).
В. Суворов много и проникновенно пишет, сколь сложны были цели, поставленные перед советской армией в Финляндии. «Ни одна армия в мире не смогла бы проявить себя лучше…» В действительности, как мы отмечали в третьей главе, ничего уникального или даже сложного в захвате Финляндии не было, решалась эта задача «в два хода». Да и с чисто формальной точки, взятие Выборга вряд ли сложнее овладения Нарвиком, с чем гитлеровская армия справилась, не особенно напрягаясь. Но даже если военные профессионалы и считали финскую кампанию РККА заслуживающей восхищения. И. Сталин вряд ли вдавался в тонкости. Он видел, что войну с трехмиллионной Финляндией Красная Армия смогла выиграть только значительным напряжением сил. Вряд ли этот результат обнадежил его настолько, чтобы решиться внезапно напасть на армию, справедливо признанную сильнейшей в мире.
И еще один вопрос. А что, собственно, «товарищ Сталин» выигрывал от большой войны, будь она даже сверх-удачной? Когорту «сталинских полководцев» рядом с вождем?
– 5 -
Стратегически начертание границы в 1941 году почти не изменилась по сравнению с 1914 годом. Как и прежде, Восточная Пруссия глубоко охватывала с фланга стратегическую позицию русских войск в Польше. Опыт Первой мировой войны показал, что продвижение за Вислу при необеспеченном правом фланге невозможно, поэтому, конструируя наступательную кампанию на Советский Союз, придется выделить силы на вспомогательную операцию против Кенигсберга.
Главный удар во всех «наступательных» схемах наносится на юге. В. Суворов делает стратегической целью Плоешти: при этом центр тяжести оперативного построения советских войск сдвигается к Днестру. В принципе, советское командование показало в 1944 году «как это делается». Мощная танковая группировка сосредотачивается к югу от Тарнополя, на западном берегу Днестра, и наносит удар в южном направлении на Яссы – Бырлад – Галац. Вспомогательное наступление на Бырлад ведется из района Измаила. Подобная операция приводит к разгрому румынской армии и, вероятно, к политическому кризису в Румынии.