Вторая Мировая война между Реальностями
Шрифт:
По мере движения на юг она выходит из полосы Северо-Западного фронта, оказываясь в глубоком тылу Западного, при этом оба командующих просто теряют Г. Гота из вида. 27 июня 3-я танковая группа с севера, а 2-я танковая группа с юга подошли к Минскому укрепрайону и перерезали магистраль Минск – Смоленск. На следующий день танки Гота ворвались в горящий Минск, где соединились с дивизиями Гудериана.
Минское сражение закончилось окружением 3-й, 10-й, части 13-й армии, разгромом 4-й армии [50] и мехкорпусов Западного фронта; 328 898 человек попали в плен, противник захватил 3 332 танка и 1 809 орудий.
[50] Из политдонесения 4-й армии Западного фронта от 4 июля: «6-я стрелковая дивизия. Налицо 910 человек, недокомплект 12 781 человек. 55-я стрелковая дивизия. Налицо 2 623 человека, недокомплект 11 068 человек… В танковой дивизии полковника Богданова 1 090 человек, из них 300 танкистов, 90 грузовиков, 3 трактора и 2 танка Т-26, из которых один неисправен».
Это, разумеется, немецкие данные, но советская сторона не опровергает их, полагая, что «какая-то доля правды в этом есть» [51] 2.
– 2 -
Боевые действия в полосе Юго-Западного фронта носили иной характер. С самого начала наступление фон Рунштедта не заладилось. Пехотные корпуса не смогли с ходу прорвать оборону советских пограничных войск, а после подхода передовых частей 6-й и 26-й армий завязались ожесточенные бои за Раву-Русскую и Перемышль. На направлении главного удара до поры до времени все обстояло благополучно: уже к 10 часам утра огневые точки 4-го укрепленного района были блокированы, танки фон Клейста прошли укрепрайон насквозь и вышли на оперативный простор, развивая наступление на Владимир-Волынский, Луцк, Раздехов [52] . Однако, в середине дня части 14-й танковой дивизии, обошедшей Владимир-Волынский с юга, наткнулись сначала на «следы» 22-го мехкорпуса [53] , а затем на полнокровную артиллерийскую противотанковую бригаду К. Москаленко, успевшую развернуться и выстроить какую-никакую, но оборону. Эффект прямого наступления танков, двигающихся в походных порядках, на позицию противотанковой бригады был потрясающим: немцы оставляют на поле боя 70 горящих машин [54] , теряют темп наступления и оказываются вынужденными до конца дня вести бои за Владимир-Волынский. Прорыв на Луцк оказался ликвидированным в самом начале.
[51] Из телефонного разговора Г. Жукова и Д. Павлова 27 июня 1941 года.
[52] Группа армий «Юг» также попыталась применить военную хитрость и отвлечь внимание советского командования сосредоточением на юге сильной, но малоподвижной, 11-й армии. Идея оказалась слишком тонкой: озабоченное реальными проблемами на Луцком направлении, руководство Юго-Западного фронта потенциальную угрозу с юга просто игнорировало. Зато совершенно неожиданно для немцев 5-я армия попыталась парировать несуществующую угрозу с севера: как мы увидим ниже, авиаразведке привиделось движение крупных масс живой силы и техники от Брест-Литовска на Ковель.
[53] «Из состава 22-го мехкорпуса вблизи границы к началу войны находилась только 41-я танковая дивизия, расквартированная на западной окраине Владимира-Волынского. Правда, это была самая боеспособная часть корпуса – в ней имелось 373 танка, в том числе 301 БТ-7 и 31 тяжелый КВ-2. Однако 22-й мехкорпус оказался удивительно невезучим соединением – его постоянно преследовали разные беды. Получив сообщение о начале боевых действий, командир 41-й танковой дивизии полковник П. П. Павлов вскрыл имевшийся у него пакет с выпиской из армейского плана прикрытия границы и в точном соответствии с указаниями из этого пакета направил дивизию… в противоположном от противника направлении – к Ковелю, где по плану прикрытия должны были соединиться все силы корпуса. Но это было еще не все. В пути колесно-гусеничные танки БТ попали в болото и благополучно в нем застряли, а комдив утратил связь со штабом армии. В результате дивизия на целые сутки оказалась полностью выключена из активных действий. Не имея связи с дивизией с самого утра, командующий 5-й армией генерал-лейтенант Потапов вообще посчитал, что она погибла.
Штаб же 22-го мехкорпуса в этот момент находился юго-восточнее Владимира-Волынского, имея при себе ничтожную охрану – нескольких броневиков и два танка. Командир корпуса генерал-майор С. М. Кондрусев тщетно пытался связаться с 41-й танковой дивизией по радио или хотя бы отыскать ее следы на местности. Но вместо этого штабная колонна чуть было не напоролась на передовой отряд 14-й немецкой танковой дивизии, обошедший Владимир-Волынский с юга». (В. Гончаров). «Механизированные корпуса РККА в бою». В кн. Н. Поппель «В тяжкую пору». М, 2001).
[54] Цифра К. Москаленко, которую, понятно, надо разделить примерно на два. Но тот факт, что 14-я танковая дивизия остановилась, показывает, что немцы действительно понесли тяжелые и непредвиденные потери.
На южном фланге наступающей группировки противотанковой бригады не оказалось, но и там наступление остановилось, столкнувшись с контратакой 15-го механизированного корпуса. В центре – в направление на Берестечко – особого сопротивления советских войск не было, но там 11-й танковой дивизии предстояло преодолеть заболоченный и лишенный дорог район реки Стырь, что ограничивало возможность достижения решающего успеха на этом направлении.
В целом Юго-Западный фронт выдержал первый удар противника [55] и сохранил целостность обороны. Конечно, на стыке обороны 6-й и 5-й армий и на левом фланге 5-й армии танки Клейста глубоко вклинились в советскую оборону, но у командования ЮЗФ были все шансы закрыть прорыв: в первый день войны элитные механизированные корпуса фронта не участвовали в боях и сохранили свою силу.
[55] На аэродромах было потеряно 180 самолетов. Это – огромная цифра, но не сравнимая с потерями Западного фронта. Во всяком случае, авиация ЮЗФ сохранила боеспособность и могла как-то поддерживать войска и, во всяком случае, их прикрывать.
Для понимания дальнейшего необходимо принять во внимание ряд стратегических факторов.
Во-первых, И. Сталин исходил из того, что Германия может вести с Советским Союзом только пространственно ограниченную войну. Это значит, что А. Гитлер не может ставить перед войсками решительных задач типа захвата Москвы и оккупация всей территории страны (или хотя бы всей ее европейской части). Предполагалось, что наиболее реалистичным планом за Германию станет отторжение Советской Украины (по опыту 1918 года) и захват побережья Черного моря. В рамках таких представлений (вполне разделяемых Генштабом) именно равнины Украины, удобные для действий сколь угодно больших масс танков и пехоты, должны были стать главным театром военных действий.
Исходя их этого предположения, РККА развернула южнее Припяти свою сильнейшую группировку в составе четырех армий Юго-Западного и одной армии Южного фронта. Здесь же были сосредоточены и наиболее боеспособные механизированные корпуса.
Во-вторых, донесения, полученные Ставкой из штаба Юго-Западного фронта звучали успокоительно. Действительно, на фоне полной потери управления в Западном военном округе и развала обороны 11-й армии на Северо-Западе, обстановка южнее Припяти выглядела вполне благоприятной. Надо прибавить к этому, что советская разведка не смогла вскрыть состав гитлеровской группировки, сосредоточенной против 5-й армии. Предполагалось, что речь идет о «что-то около пяти дивизиях».
В-третьих, фон Рунштедт рискнул сосредоточить 1-ю танковую группу в узком, бездорожном и неудобном углу границы, так называемом Сокальском выступе. Поскольку наступление на флангах – у Радзехова и у Владимир-Волынского -было задержано, продвижение частей Э. фон Клейста на Берестечко привело лишь в вытягиванию «оперативного мешка», в котором находились немецкие танковые войска в широтном направлении.
В этих условиях Генштаб приказывает штабу фронта перейти к активным действиям: «прочно удерживая государственную границу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5-й и 6-й армий, не менее пяти механизированных корпусов, и всей авиации фронта окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, и к исходу 24.6 овладеть районом Люблин…»
То есть, Генштаб предполагает устроить 1-й танковой группе самые настоящие «Канны» и сразу же перехватить инициативу, по крайней мере, южнее Припяти. И «в принципе» этот план соответствовал обстановке.
К сожалению, воевать надо было не «в принципе», а в конкретной ситуации июня 1941 года.
Сразу же выяснилось, что механизированные корпуса находятся «не там, где нужно». Их предстояло собрать, развернуть, создать систему снабжения хотя бы горючим и боеприпасами. И это в условиях, когда управлять войсками по радио командование не умеет (а если бы и умело, то дальность радиостанций, находящихся на вооружении корпусов, не позволяла всерьез использовать радио для нужд управления), проводная связь непрерывно рвалась, а связь с помощью посыльных приводила к неустранимому запаздыванию в управлении.. А немцы стоять на месте не собирались.
Кроме того, опытный и умелый фон Рунштедт пока ввел в действие, лишь часть своих сил и имел все возможности наращивать мощность своего наступления.
Все это было понятно командованию Юго-Западного фронта, начальник штаба которого М. Пуркаев был категорически против наступления: «…завтра мы на этом направлении в лучшем случае сможем собрать против десятка вражеских дивизий менее семи наших. О каком же немедленном наступлении может идти речь? (…) Следует иметь в виду и то, что ни армейских, ни фронтовых тылов у нас, по существу, пока нет – они еще не отмобилизованы и не развернуты.
Получается, что подойти одновременно к месту сражения наши главные силы не могут. Корпуса будут, видимо, ввязываться в сражение по частям (…) произойдет встречное сражение, причем при самых неблагоприятных для нас условиях».
Но корпусный комиссар Н. Вашугин, член Военного совета фронта (фронтовой комиссар) быстро объяснил «военспецу» М. Пуркаеву про «моральный фактор» и значение приказов, и штаб ЮЗФ принялся выполнять директиву Москвы.
О наступлении на Люблин речь с самого начала не шла: слишком большая глубина наступления для войск без армейских и фронтовых тылов. М. Кирпонос занялся более простой, и, с точки зрения командования фронта, более насущной задачей – развертыванием шести мехкорпусов (4-го, 8-го, 15-го, 22-го, 9-го, 19-го) против флангов 1-й танковой группы [56] . Весь вопрос заключался в том, удастся ли вовремя сосредоточить эти корпуса на исходных позициях и затем заставить их действовать более или менее согласовано. Обеспечить такую согласованность трудно даже в игре на картах. В Реальности получилось примерно следующее:
[56] Старый фельдмаршал А. фон Шлиффен был бы недоволен: действия против глубокого тыла группы армий «Юг» М. Кирпонос подменял ординарным фланговым ударом. В этом смысле директива Ставки была глубже и интересней фронтового приказа. Но она была невыполнима, причем не только из-за неразрешимых проблем со снабжением войск (хотя, в действительности, механизированные корпуса не могли отрываться от баз снабжения более, чем на переход), но и по соображениям времени и расстояния. Слишком разбросаны были корпуса, слишком много требовалось времени, чтобы сосредоточить их на внешних флангах 5-й и 6-й армий и нацелить на Люблин. 1-я танковая группа выходила на тылы Юго-Западного фронта гораздо быстрее.
Сразу же выяснилось, что северная группировка (9-й. 19-й, 22-й мехкорпуса) с сосредоточением запаздывает, что не вызывает удивления, поскольку 22-й межкорпус одной дивизией втянут в бой у Владимир-Волынского, второй – осуществляет форсированный марш к Ковелю (согласно предвоенному плана прикрытия границы [57] ), в то время как третья все еще выбирается из болота; 9-й и 19-й мехкорпуса находятся в районе Ровно, более чем в ста километрах к востоку.
4-й мехкорпус смог выделить против южного фланга Э. Клейста только три батальона, так как остальные силы корпуса командарм Музыченко (которого штаб Юго-Западного фронта, видимо, не информировал о плане контрнаступления) отвлек на решение частных задач своей армии. 8-й мехкорпус вторые сутки находится в непрерывном движении. Сначала он, выполняя приказ командования 26-й армии, сосредотачивается юго-западнее Львова. Затем передислоцируется на северо-восток, в распоряжение 6-й армии. Музыченко, найдя корпус, нацеливает его на Яворов – Перемышль, то есть снова направляет на юго-запад. На следующий день корпус повернут на Броды – далеко к северо-востоку от Львова, не говоря уже о Перемышле…
[57] В течение 22 июня эта дивизия будет «раздергана» на решение отдельных задач побатальонно и едва ли не поротно. Как единая боевая сила, она уже не выступила
Таким образом, утром 23 июня против 1-й танковой группы мог действовать только один корпус 15-й механизированный. Он и сражался в течение всего дня с 11-й танковой дивизией вермахта, причем 16-я танковая дивизия, прорвавшаяся на Берестечко, к концу дня начала охватывать его фланг.
На следующий день в сражении участвовали уже два корпуса – 15-й с юга и 22-й с севера. 8-й межкорпус все еще на марше, а о 4-м забыли: он находится к северу от Львова и пытается закрыть тактический прорыв немцев на Немиров.