Чтение онлайн

Счастье, как правило, индивидуально, и единственный способ его измерить – это спросить самого себя: «счастлив ли я?» Радость же трансцендентна. К счастью – стремятся, а радость возникает сама по себе и накрывает нас с головой. Счастье приходит к нам как результат наших личных достижений, а радость – когда мы одариваем других. Счастье со временем угасает. Мы постепенно привыкаем к тому, что поначалу делало нас счастливыми. Радость не увядает. Жить радостно – значит постоянно удивляться, благодарить и надеяться. Те, кто находится на второй вершине, прошли процесс преображения. Они глубоко преданы делу. Любовь придает им силы. Они энергичны, а их жизнь – наполнена.

На заре своей телевизионной карьеры, мне довелось работать с Джимом Лерером, соучредителем новостной программы, которая теперь называется PBS NewsHour. Всякий раз выходя в новостной эфир, Джим сохранял теплое, но сдержанное выражение лица – он вовсе не считал, что должен становиться частью истории – историей были новости. Когда же камера от него отворачивалась, лицо Джима преображалось и становилось на удивление выразительным. Стоило мне в своем монологе отпустить дешевую шуточку или сморозить какую грубость, уголки его рта едва заметно опускались. Если же я был учтив, мне удавалось хорошо пошутить или высказать умную мысль, я замечал, что он буквально щурится от удовольствия. И все десять лет работы с этим человеком, который восхищал меня до глубины души, я старался вести себя так, чтобы видеть морщинки у глаз, а не опущенные уголки губ.

Лерер никогда напрямую не указывал мне, как себя вести. Он учил соответствовать стандартам NewsHour тонко, без слов. И такие реакции от него получал не только я, но и все сотрудники – год за годом, от выпуска к выпуску. Так ему удалось создать атмосферу NewsHour, своего рода нравственную экологию, где все разделяют единые ценности и придерживаются одного стиля поведения. Уже не один год минул с тех пор, как Лерер ушел на пенсию, но культура, которую он привил сотрудникам NewsHour, по-прежнему царит в студии.

Все мы росли в определенной среде, в определенной нравственной экологии. И наш образ жизни так или иначе создает вокруг нас некую микрокультуру и определяет то, какие от нас исходят вибрации. Одно из величайших наследий, которое может оставить человек – это моральная экология – система убеждений и модель поведения, которые продолжают жить и после его смерти.

Нравственные экологии бывают локальными и распространяются, например, на отдельно взятый дом или офис, а бывают и масштабными – в таком случае они определяют ход развития целых эпох и цивилизаций. У древних греков и римлян был свой кодекс чести и свое представление о бессмертной славе. В конце XIX века парижские художники изобрели богемный кодекс, прославляющий индивидуальную свободу и творчество, в то время как по ту сторону Ла-Манша начала формироваться викторианская мораль с ее строгими нормами приличия и почитания. Нравственная экология незаметно определяет то, как вы одеваетесь, как говорите, чем восхищаетесь, а чем пренебрегаете, и какой видите свою главную цель.

Нравственная экология – это коллективный ответ на глобальные вопросы конкретной эпохи. Например, в середине XX века жители Северного полушария столкнулись с Великой депрессией и разрушительной мировой войной. Глобальные проблемы требуют глобальных мер. И люди вступали в армии, создавали профсоюзы, нанимались работать в крупные компании. Народы, втянутые в войну, сплотились. Так сформировалась культура, в основу которой легла необходимость вписаться в систему, соответствовать большинству, подчиняться авторитету, не выделяться и не брать на себя слишком многого. Суть этой нравственной экологии в одной фразой: «Мы все в одной лодке».

Дух этой культуры прекрасно передал Алан Эренхальт в своей книге «Затерянный город» [20] , в которой он рассказывает о жизни некоторых районов Чикаго в 1950-х годах. Об индивидуальном выборе люди в то время и не думали. Даже будь вы звездой бейсбола вроде Эрни Бэнкса, вы бы ни за что не стали свободным агентом. Всю свою спортивную карьеру вы бы так и играли за Chicago Cubs. А будь у вас не такой акцент, не такой цвет кожи или пол, не видать вам работы ни в одном из модных офисных зданий в центре города. Правда, в то время существовала крепкая связь между человеком и местом, к которому они привязаны.

Доведись вам родиться в южной части Чикаго, то, вероятно, вслед за своим отцом или дедом вы бы отправились трудиться на завод Nabisco – по тем временам самую большую пекарню в мире, и вступили бы в «Международный союз пекарей и кондитеров».

Дома маленькие, кондиционеров нет, телевизор еще считается роскошью, поэтому в теплую погоду досуг коротают на крыльце или в переулках, а дети целыми днями носятся из дома в дом. И молодой домовладелец оказывался вовлечен в ряд общественных мероприятий: барбекю, встречи за кофе, волейбол, посиделки с детьми и постоянный обмен бытовыми товарами – отвертеться от которых, по словам Эренхальта, «удавалось только самым отчаянным одиночкам».

Если бы вам понадобилось пойти в банк, ваш выбор скорее всего пал бы на местный Talman Federal Savings and Loan. За мясом вы бы ходили к местному мяснику по фамилии Бертуччи. В то время порядка 62 % американцев считали, что ведут активную духовную жизнь, так что, поселись вы в этом районе Чикаго, ходили бы по воскресеньям в Приход Святого Николаса – слушать проповедь доброго отца Феннесси на латыни. А детей, скорее всего, отправили бы в местную приходскую школу – дрожать от страха в ежовых рукавицах отца Линча.

В политике беспартийным было нечего делать. А вот примкнуть к «машине Босса Дейли» [21] – это пожалуйста, и вы бы вероятно добились неплохих результатов, слепо выполняя распоряжения сверху. Например, Джон Фари всю свою жизнь посвятил законодательной машине штата Иллинойс, и на шестьдесят четвертом году жизни получил место в Конгрессе США. На вопрос прессы, чем он собирается заниматься в Конгрессе, он ответил: «Я поеду в Вашингтон, чтобы представлять мэра Дейли. Уже двадцать один год я представляю его в законодательном собрании, и он всегда оказывался прав».

В то время поощрялось активное участие в общественной жизни, чего многим сегодня не хватает. На вопрос, откуда вы родом, вы бы не ограничились ответом «из Чикаго», а обязательно упомянули бы квартал и даже перекресток, вокруг которого вертится ваша жизнь. «Пятьдесят девятая и Пуласки», – сказали бы вы. Город словно объединял в себе множество самостоятельных деревенек.

В этой нравственной экологии было множество добродетелей. Акцент делался на смирении, сдержанности и стремлении быть незаметным.

Безусловно, были у этой культуры и недостатки, и в конечном счете она стала просто невыносимой. Такая нравственная экология допускала повсеместный расизм и антисемитизм. Домохозяйки чувствовали себя в ловушке и буквально задыхались, а карьеристки сталкивались с труднопреодолимыми барьерами. В 1963 году Бетти Фридан [22] описала проблему, не имевшую тогда названия, но заключавшуюся в том, что множество женщин живут в унынии и невероятной скуке. Культура определяла мужественность как эмоционально холодное качество. Мужчинам было трудно выражать любовь к своим женам и детям. Еда была очень скучной. Люди стали заложниками группового конформизма, загнанными в угол тиранией общественного мнения. Многие играли отведенные им социальные роли, но внутри при этом были мертвы.