Второе дыхание
Шрифт:
Все это в корне меняло дело. Теперь уже были все основания подозревать, что старший лейтенант Бахметьев оказался не первым, убитым старшим сержантом Турянчиком. Стало быть, старший сержант действовал по чьему-то заданию. Но по чьему? Это и предстояло выяснить.
Еще второго мая Киндинов договорился с майором, начальником контрразведки дивизии, чтобы тот запросил органы госбезопасности области, где проживали родные Турянчика, его жена и семья, — живы ли те, чем занимались при немцах, где проживают сейчас, чем занимаются. Но вот миновала неделя — майор молчит, ответ, вероятно, пока не получен.
Беспокоило старшего лейтенанта и еще одно обстоятельство. В деревне, что рядом с триста четвертой точкой, в одном из домов, хозяин которого оказался рабочим с железной дороги, на глаза Киндинову попался номер многотиражки «На боевом посту» — печатного органа управления железной дороги. В заметке под броским названием «Враг не дремлет!» рассказывалось о попытке диверсии на сорок седьмом километре железной дороги и называлась фамилия путевого обходчика, которому удалось обнаружить вредительскую попытку и предотвратить катастрофу.
Сорок седьмой километр находился как раз напротив триста шестой, в получасе ходьбы от нее. Надо было зайти к начальнику узловой железнодорожной станции, позвонить в управление и разузнать обо всем подробно, а также найти и того обходчика и расспросить его.
Думал сегодня уехать в дивизию, чтоб доложить начальнику контрразведки о ходе расследования, пообещал даже писарю к вечеру отпустить его на КП, но приходилось менять свои планы. Сегодня же вместе с сопровождающим они доберутся до триста второй, что расположена неподалеку от железнодорожной станции, и если ему, Киндинову, не удастся выяснить все сегодня, то на триста второй придется заночевать.
...В дверь постучали.
— Войдите!
Киндинов, кончив массировать руку, стал спешно натягивать гимнастерку.
На пороге показался Пориков. Лихо кинув сжатый кулак к пилотке, распуская пальцы у самого виска, заявил, что просит у старшего лейтенанта разрешения дополнить свои показания.
Пориков шел к особисту в надежде, что тот обязательно сдержит свое обещание. Сейчас он, сержант, расскажет ему про сапожника — и сразу пойдет на КП. Придет и попросит ротного заменить его кем-то, потому что он больше таскаться за особистом не в силах.
Уполномоченный же, выслушав писаря, все решил по-иному, заявив, что сейчас они оба пойдут на триста вторую.
Это опять тащиться без малого семь километров, прийти — и снова сидеть и чего-то ждать. И опять этот вежливый голос... Уж хоть вспылил бы, что ли! Уж лучше бы наорал.
Может, Пориков и взорвался бы, но увидел руку уполномоченного, перебитую пулей, и словно в нем что-то перевернулось. С этих пор он стал по-иному смотреть на старшего лейтенанта. И появилось какое-то чувство вины перед ним.
...На триста вторую пришли они к вечеру. Поужинали и остались там ночевать.
Всю ночь не спал, проворочался писарь. Мешал перестук вагонных колес. А еще бередили душу гудки паровозов, напоминая о дальней дороге, о доме, об Ане, о близком конце войны.
Утром сержант не вскочил по команде «подъем», а остался под одеялом, на правах гостя добирая недоспанные за ночь часы. Разбудили команды. За окном кто-то зычным, хорошо отработанным голосом гаркал: «На пле... чо!», «К нно... ип!», «По подразделениям — делай... Рраз!» В кальсонах и бязевой нижней рубахе Пориков потянулся к окошку.
На небольшом, плотно убитом солдатскими сапогами плацу расчет триста второй занимался строевой подготовкой — отрабатывали приемы с оружием. Командовал и показывал сам старший сержант Косых, сибиряк с худощавым мосластым лицом. Винтовка в клешнятых его руках крутилась веретеном, казалась детской игрушкой. Весь скрученный из сухожилий и мускулов, он был чуть клещеног, но этот его недостаток скрадывала великолепная строевая выправка. Пилотка — ровно на два пальца от бровей, коротковатая гимнастерка плотно обтягивала крутую широкую грудь и впалый живот, а сзади торчала из-под ремня «петушком», была согнана в складки.
Пориков глянул на висевшее на стене расписание занятий, которое каждые десять дней писал он своею рукою под диктовку ротного, а затем отвозил в штаб полка утверждать. На сегодня, восьмое мая, там значилось: «8.00—10.00 — строевая подготовка, отработка с расчетом приемов с оружием».
Ротное расписание занятий составляли они с командиром роты все последнее время хоть и аккуратно, но без прежнего тщания. Все чаще Доронин во время диктовки задумывался (вывезенные из блокадного Ленинграда жена и сын до сих пор находились где-то в эвакуации), писарь тоже задерживал бег своего пера, выжидающе вперив взгляд в своего командира.
«Что уставился, будто сыч! — спрашивал ротный, очнувшись. — На чем мы остановились, на четверге? — На секунду он снова задумывался, а потом: — А, да черт с ним, перепиши сюда весь понедельник!»
Чуя близкий конец войны, кое-кто из командиров последнее время делал послабления своим расчетам. Телефон выносили на улицу, под грибок: высвобождая дежурную телефонистку, часовой докладывал заодно и о пролетающих самолетах. Часового никто не «гонял», заставая его на посту сидящим. Расписание занятий на некоторых точках выполнялось не всегда аккуратно. Да и зачем все эти огневые и строевые, когда демобилизация на носу! Так рассуждали иные начальники точек, стараясь не утруждать под конец войны своих подчиненных, девчат же — тем более. Ведь они, девчата, свое главное дело сделали в этой большой и суровой войне, тяжелое, совершенно не женское, как казалось бы, дело. И низкий поклон им за это, героическим нашим девчатам, спасибо великое...
А у Косых — никаких послаблений! Уж ежели что поставлено в расписании — выполни, хоть ты умри.
Ох и служака старшой, ох и точен! Дает своим прикурить.
...Уполномоченный, еще с вечера опросив расчет триста второй, утром подался к начальству железной дороги. Пориков ждал его до обеда. А в обед особист, вернувшись, сказал, что уезжает к себе и пробудет в полку весь завтрашний день.
Писарю он разрешил наконец возвратиться на КП роты.
Пориков шел на КП в прекраснейшем настроении. Вырвался наконец-то! Ротный, наверное, ждет его, ждет с нетерпеньем. Сначала прикажет его хорошо накормить, потом пригласит к себе, и между ними начнется долгая, доверительная, с глазу на глаз беседа.
Что ж, ротного можно понять. Командовать ротой, зная, что ты отстранен, что тебе подыскивают замену, не слишком-то весело. Сейчас он, писарь, придет и расскажет ему, где были, что делали. Правда, узнать удалось не много, но кое о чем он расскажет, — ну, чем особист занимался, какие кому задавал вопросы, что интересовало его в особенности.
Писарю нравились эти интимные доверительные беседы со своим командиром роты, когда говорили они на равных и как бы совсем исчезала меж ними стена, что отделяет начальника от подчиненного.