Чтение онлайн

Почему-то это было встречено без должной порции юмора. (Быть может, по причине просочившихся в печать слухов, из «неофициальных источников», что итальянскую экспедицию взяли в кольцо окружения группы вооруженных всадников, в количестве… «застящем» горизонт; двое же карабинеров, переболев в пути тяжелой формой дизентерии, скончались).

Заговорили о случайном характере изменений в бесплодном, выжженном уголке Сахары, и опять о самозванстве лица, претендующего на «авторитет» Гарина, но это последнее не находило должной поддержки. Слишком впечатляюще были преобразования, чтобы отказать этому лицу в гении и целеустремленности, – качеств вряд ли присутствующих у персонажа «не исторического». Вот Гарин – это было понятно всем. История с золотодобывающей шахтой и применением таинственного и ужасающего оружия гиперболоида вновь всплыла на поверхность, как в клокочущем котле, и каждый черпал себе оттуда столько, сколь хватало ему аппетита. Но, прежде, вняв широко раздавшемуся скандалу и пресловутому общественному мнению, в радиовещательной сети Европы, на рекомендованной волне к 22 часам по Гринвичу, было сделано «окно», – именно так, некоему темному авантюристу приспичило заявить о себе и объявить свою «волю» миру. В виду же того, что об этом было оповещено заранее, а скрытый инкубационный период продлился тютелька в тютельку, чтобы «вылупиться» в срок, то этого события ждали, как внеочередного солнечного затмения.

Тот день пришел.

В чистый, сомкнувшийся с пространством звездных сфер – радиоэфир, вошел хрипловатый голос человека, который на дурном английском (перекрываемый переводом на те или иные языки) зачитал следующее:

«Люди Земли! Человечество отныне стоит на пороге радикальных перемен. Впервые в истории – нации и государства могут войти в единое содружество народов, где не будет места распрям, войнам, экономическим потрясениям, инфляции и неуверенности в завтрашнем дне. Это то, о чем мечтали великие просветители и завоеватели прошлого. Гарантом этого процесса буду я – Петр Гарин, – милостью сил меня создавших, подвигший мой разум на великие открытия и изобретения и вручивших мне в руки инструмент преобразования, невиданный еще на Земле…»

Далее последовало хвастливое упоминание рукотворного оазиса в пустыне… Привычные для всех узурпаторов обещания золотого века… Декларация о защите прав и свобод маленьких народов, – о праве их на самоопределение. И, наконец, неприкрытая угроза-ультиматум, – право самого Гарина на нанесение превентивного удара любому государству, чьи действия он сочтет агрессивными для себя.

Заявление, столь чудовищное по наглости, выспренности тона и откровенно провокационное, вызвало эффект разорвавшейся бомбы (где-нибудь под стенами Букингемского дворца), и покоробило даже возможных сторонников Гарина.

Но правительства не были бы таковыми, – оставь они это все без должного внимания. Консультации, начавшиеся на уровне МИДа, переросли в прямой контакт глав государств, что привело к формированию союзнической оси Англии – Франции – Италии и позже присоединившихся Турции и острова Мальты. Соединенные Штаты, оставляя для себя право для широкого дипломатического маневра, тем не менее, поспешили овладеть «контрольным пакетом акций» этого, с позволения сказать, треста, т.е. попросту взяли на себя львиную долю заказов на поставку вооружения и провианта для экспедиционного корпуса. Одновременно, разведка стран коалиции, как могла, прощупала боеспособность противника. Оказалось, противоборствующая сторона прекрасно укреплена, вооружена и располагает до 25 тысяч единиц живой силы (столько могли поставить восставшие эмираты и повстанческие отряды); но, учитывая, что противник располагается на земле прямо-таки райской, а силы Антанты (назовем это так) были бы обречены занимать позиции в жаркой, обезвоженной пустыне, делало соотношение сторон, как 4:1 в пользу Гарина. Не могли бы не сказаться также трудности снабжения провиантом и боеприпасами и удаленность баз в Египте и Судане. Посему, было решено нанести удар (после вынесения соответствующего ультиматума) с береговых импровизированных аэродромов Ливии силами новейших американских стратегических бомбардировщиков – «летающих крепостей». Самолеты любезно согласилась транспортировать одна греческая судовладельческая компания. Американскому авианосцу «Миссури», – легкой палубной авиации, было предписано встать на якоре вблизи Гибралтар. Решение о вхождении всей прочей американо-английской эскадры в Гибралтарский пролив дискутировалось.

Ждали ответных мер Гарина, или того, кто скрывался под этим именем.

В высокие окна залы жгутами бил тропический ливень. Ударил, стеганул разряд… Сжиженный, резкий, лиловый свет обежал площадь темных зеркал… Но это были все те же окна, в глубине которых ритмично лучились горки электрического света.

Все люстры были зажжены и тонко отзванивали. Вибрировало и дорогое венецианское стекло в нескольких тонкостенных бокалах на просто сервированном столе на две персоны. По сторонам его, напротив друг друга, расположились Гарин и мадам Ламоль.

Это был обед не обед, ужин не ужин. Такую теперь они взяли привычку уединяться. Зоя, подперев подбородок вложенными в замок пальцами, вслушивалась про себя. Взор у нее был отсутствующий.

Гарин избегал смотреть в ее сторону, пригублял вино и вилкой (давно не по назначению) вскрывал конверты и тонкие бандероли, что пластом лежали на подносе, перед ним.

Опять небо разодрала ветвистая фиолетовая молния, – до самой нижней кромки первоосновы бытия здесь. На мгновение в окнах мертво встали стволы каких-то отживших секвой, будто сочленения дивных гигантских стрекоз протерозойской эры, с трепещущей, призрачной оснасткой своих крыл. Визуально плотный куб некоего мистического расчета и планировки этой залы – перевалился с одной своей грани и встал на черточку другой, – на стыке реального с ирреальным, как и было задумано.

С тех пор, как городище было объявлено на осадном положении, фабрика илема утроила свою продукцию. С тем же увеличилось дренирование в атмосферу избытка его. Чудовищно возросла ионизация воздуха. Шквалы косых, с ураганным ветром, тропических ливней налезали один на один, как волны в бушующем море.

Готовились к войне, хотя какие она может принять формы, никто не предполагал. Знали только, что массированный налет авиации противника способен разрушить форт до основания. Гарин подсылал верных ему людей и подкупал информаторов, чтобы заблаговременно быть в курсе всех политических решений и шагов Антанты.

Сейчас, пока Гарин просматривал корреспонденцию, Зоя хмурилась и молчала. Все, что окружало их здесь, было, в немалой степени, и ее заслугой. Она наняла искуснейших мастеров Старого и Нового Света; заказывала лучшие материалы, платила, не считаясь с расходами. В полгода вырос дворец – смешение испанской готики и древней перуанской архитектуры. Не избежал он и некоторого влияния футуризма и даже кубизма, как не были эти направления живописи слабо представлены в зодчестве. Вообще, эти семь месяцев она жила напряженной, трудовой жизнью. Вставала не позже 7, возобновила давно заброшенные упражнения из балетной техники, много плавала в бассейне, устраивала большие и малые приемы и чуть-чуть в мечтах не дотягивала до Семирамиды – основательницы Вавилонской башни. Это как-то примеряло ее с тем гложущим чувством неудовлетворенности, и даже потери, – словно во всем этом что-то было не так. Пусть и грандиозно, но – и только. Как-то она здесь оказалась не ко времени, или эта история – не ее история. Вспоминала Золотой остров… мраморные ступени широких лестниц, вырастающие прямо из моря… тогда все было по-другому… радостнее, светлее… Она продлевала себя в каждой частичке времени, какую замечал ее счастливо возбужденный ум. Теперь же, наедине с Гариным, все существо ее обрывалось, и она недоумевала: куда все девалось, если ее хватает вот так сидеть часами и погружаться взором в точку, коей подчас и не существовало вовсе.

С некоторых пор они стали замолкать в присутствии друг друга и даже избегать оставаться наедине. Ловили себя на взоре – глаза в глаза, – но отрешенно продолжали быть – один возле себя.

Казалось, они ненароком вошли в предвечное, а теперь тщетно ищут отобранное у них при входе время, коему здесь просто не могло быть места.

Иногда они задумывались над всем этим, ни мало не надеясь на подсказку. Странными и грустными становились их встречи. Только Гарина по-прежнему вдохновляло все дерзостное и парадоксальное.

– Вот послушай, – буркнул он, разряжая тягостное молчание. – Это тем более интересно, что как раз у этого человека пять лет назад я брал уроки неэвклидовой геометрии, посещая его семинар, – профессор Рейхенбах, который теперь милостиво одаривает меня советом… любопытно, подозревает ли он во мне своего бывшего ученика, – Гарин потряс вырезкой из одного научного журнала; содержание статьи с перепечаткой в иных изданиях было уже известно многим. Стараниями Радлова, продолжающего, несмотря ни на что свою исследовательскую линию, материал дошел теперь и до Гарина. Сам он уже отчеркнул для себя узловые и опорные пункты и вот теперь решил поделиться с Зоей. (Все равно говорить было больше не о чем).

– Здесь он утверждает… Гм. (Взгляд украдкой на Зою). Скажу более доступным языком, тем более что адресовано это формально и – фамильярно только мне: «Остановитесь, Гарин!», вот так: не больше и не меньше. Так что же мне ставится в укор? Он пишет: «…Понятие временного порядка может быть сведено к понятию причинной цепи». То есть эти «раньше», «позже» проявляют себя, как упорядочивающие фазы в самой общей структуре мироздания. В этой же структуре, с учетом наложения гравитационных полей, уже сложилась некая своя картина или рисунок «мировых линий» и переплетений их. Вот конкретно по этому пункту им было предложено понятие генетического тождества… Очень любопытно. Похоже, как если бы в паутине запуталась муха, и согласно высшему физическому предначертанию… исходя из постулатов релятивисткой теории, она осталась бы мухой, но никак не моржом. Хе-хе, – Гарин всмотрелся в хмурящуюся Зою, издал смешок, будто конфузящийся гимназист, объясняющийся с девицей-институткой в терминах зоологического курса, да вдобавок на древнегреческом. Номер не прошел. Леди оставалась холодна и недоступна. Виновато вздохнув, Гарин продолжил: – Сравнение, надо сказать, одностороннее. Ну, так вот. Характер этих переплетений в известной мере произволен. Эти узелки – «полевые частицы», как называет их Рейхенбах, – в спокойном состоянии идентичны своим «здесь-там»… В возбужденном же состоянии эти частицы могут занимать не свою нишу и соответственно ориентировать на себя события вкривь и вкось… Да, собственно, так он фигурально и выражается, старый олух – «вкривь»… Индивидуальность события размывается… Гм. Природа не дает нам на этот счет никаких предписаний… Так это может означать, что события некоторым образом находятся в подвешенном состоянии и, колеблясь, в принципе, могут налагаться на другие события, или просто вываливаться в иной причинный ряд. Координаты пространства-времени в этом случае не имеют особого значения. По всему этому, мой приснопамятный учитель грозится, что произвольное обращение со сверхмощными гравитационными полями, может привести к корректировке уже сложившейся физической картины мира по типу генетических мутаций в хромосомных цепях и к формированию фатальной ошибки, с самыми непредсказуемыми последствиями. Вздор. Все вздор, – неожиданно резко, зло взял Гарин фальцет, комкая журнальный оттиск так, что Зоя впервые за этот вечер удивилась по-настоящему: муки творчества, сомнения, упадок и бессилие духа, она не знала за Гариным. Успокоившись, он продолжил, комкая уже самую тему: – Мои опыты… что они для вселенной? Сколь ни коли слона булавкой, он не станет высиживать яйца страуса, подобно кукушке, даже в поколениях, отстоящих на миллион лет. И сам старый не знает, что пишет, – как бы извиняясь за тон и непререкаемость мнения, Гарин разгладил смятый листок – инстинктивно в нем выразился дух поиска и чисто научного подхода.