Чтение онлайн

А пойти все ж таки надо.

Неторопливо докурив самокрутку и аккуратно затушив ее в бочке с песком, что стояла у входа в барак, Спартак вздохнул:

– Ну что, пошли к твоему начальству.

– Вот и ладушки, – Штопор облегченно улыбнулся, обнажив гнилые зубы. – Просю за мной!

Было видно, что он донельзя доволен: непростая для него ситуация благополучно разрешилась – клиент согласился идти, а дальше пусть пахан решает. Его, Штопора, дело маленькое.

Спартак вслед за шестеркой вошел в тамбур, сбил самодельным веником снег с валенок и, толкнув дверь, оказался в бараке. Он примерно представлял, где произойдет «базар»: сразу по приезде Мойка со своими корешами занял угол в дальнем от дверей конце барака; постепенно туда переместилась и вся примкнувшая к нему на зоне братия, кого ненавязчиво попросив, а кого и пинками переселив на другие нары. Ну точно: именно туда и направился Штопор. Спартак, сжав зубы, шел следом.

Мойка в окружении прихвостней сидел на нижних нарах и лениво играл с ними в буру. Но при появлении Штопора и Спартака бросил карты и сделал едва уловимый жест левой рукой. Карты как по волшебству улетучились – Спартак в который раз не успел заметить, кто и куда их убрал. Следом улетучились и прихвостни, оставив приглашенного и пригласившего наедине.

– Ну, здравствуй, попутчик, – произнес вор без тени улыбки и указал Спартаку на освободившиеся нары по соседству. – Присаживайся, поговорить с тобой хочу, знаешь ли.

Спартак, чуть помедлив, сел и сказал нейтрально:

– Тебе тоже здравствуй, Мойка... И о чем разговор пойдет?

Мойка загадочно усмехнулся:

– Помнишь имечко-то мое, значит? И разговоры наши вагонные помнишь небось? Я вот помню. Приглядывался я к тебе в зоне, что уж тут говорить. И вот такая петрушка получается: сдается мне, что в поезде ты мне фуфло разное про себя втирал... Что скажешь?

– Это с чего же ты так решил?

И Спартак спокойно посмотрел вору в глаза. Ну вот. Началось.

Мойка поморщился, будто именно этого вопроса и ждал. Сказал неторопливо:

– А решил я вот с чего. Ты мне что в «крокодиле» [41] рассказывал, помнишь? Я, братец, все помню, и выходят тут у нас с тобой одни сплошные непонятки. Там ты мне грузил, что с Марселем знаком, кореш, мол, это твой лепший, и дела вы с ним о-го-го какие проворачивали, чуть ли не наш ты по масти... А в натуре что?

– А что в натуре? – спросил Спартак, оттягивая время и чувствуя, как нарастает напряжение в разговоре; как Мойка, начавший разговор вполне миролюбиво, постепенно заводится. – Ну, помню. Что тебе в моем рассказе странным вдруг сейчас показалось?

– Да все! – вскинул голову тот. – Мысль у меня такая, что вся твоя история – сплошное фуфло. Никакого Марселя ты вовсе не знаешь, а есть ты наседка кумовская, именем его прикрывающаяся! Чего к Куму рвался по приезде сюда, а? Ты с чухонцем тем якшался, а где тот теперь, не расскажешь ли? Почему тебя вертухаи послушались?!

Было видно, что Мойка едва сдерживается, чтоб не перейти на крик. Но он совладал с собой, помолчал, потом сообщил внешне невозмутимо:

– А ежели не так все это, то рассказывай подробно, на какие дела с Марселем ходил, да пургу, как в поезде, не гони, конкретно рассказывай, с подробностями – кто с вами был, когда. И про самого Марселя подробно обскажи, я его знаю хорошо, так что очки не втирай мне, душевно я тебя прошу!

– А ты что, муровец, чтоб я тебе все рассказывал? – столь же невозмутимо спросил Спартак, лихорадочно прикидывая варианты ретирады с наименьшими потерями. Ясно было, что его прямо сейчас могут порвать, как резиновую грелку, – и никто не спросит, куда подевался герой по фамилии Котляревский. Вариантов не было, кроме как не показывать страха перед вором. – Может, мне тебе явку с повинной еще написать?!

– Ах ты ж сука, – ласково сказал Мойка, мягко, как кошка, соскальзывая с нар. – Я ж тебя загрызу, ты у меня юшкой умоешься, фраер...

Спартак успел вскочить... Но больше ничего сделать не успел.

Равно как ничего не успел сделать и Мойка.

Ружейным выстрелом грохнула дверь барака, в проходе между нар образовался сержант-вертухай, осмотрелся, подозрительно заценил обстановку, углядел Спартака и кивнул ему:

– Осужденный Котляревский, на выход. К начальнику оперативной части зоны, живо!

Спартак, провожаемый ненавидящими взглядами севшего на нары Мойки и его кодлы, двинулся к дверям. Сержант, пропустив его в дверь и еще раз окинув взглядом барак и притихших зеков, вышел следом.

Уф...

Вовремя вертухайчик объявился, ох вовремя.

Идя по лужам тающего снега к зданию, где размещалась оперчасть, Спартак гадал, за каким дьяволом он мог понадобиться Куму. Хотя чего тут гадать – наверняка опять примутся жилы на кулак наматывать: как в плен попал, почему всю войну в заграницах шатался... А потом: а не желаете ли, гражданин Котляревский, несколько улучшить собственное существование? Папиросы там, кормежка усиленная... а всего-то и надо – расскажите, кто из ваших собарачников что говорит, что думает, чем запрещенным занимается. Вы же понимаете, гражданин Котляревский, что в случае отказа сотрудничать с оперативным отделом ваше положение может значительно ухудшиться. Припомним вам и беременную белополячку, и лондонские приключения известно за чей гешефт. Согласен? Нет? Ну так получай.

Но все же, черт возьми, все же как этот вызов Кума оказался ко времени! Еще секунда, и...

А с другой стороны – вызов сей есть еще один крапленый туз в колоду Мойки. Ага, Спартачок, теперича Кум тебя самолично в гости зовет? Это какие такие дела у тебя с ним могут быть? Я же говорил! Ну так получай...

Вот же черт, придется еще и с Мойкой что-то придумывать...

Из огня да в полымя...

Подошли к зданию администрации, в котором на втором этаже, как знал по разговорам Спартак, находился кабинет начальника оперчасти лагеря, Кума. Стоявший на крыльце часовой открыл им дверь, и Спартак оказался тут вторично. Сейчас сержант повел его на второй этаж, и вскоре Спартак встал перед обитой дерматином дверью, сержант постучал и, услышав в ответ что-то похожее на «войдите», открыл дверь. Спартак услышал, как он докладывает: «Заключенный Котляревский по вашему приказанию доставлен!» – затем сержант вышел и кивнул Спартаку: заходи, мол.

Спартак зашел и, не дойдя до стола три шага, привычно уже отрапортовал:

– Осужденный Котляревский Спартак Романович, статья 58-1-б, осужден на пятнадцать лет, по вашему прика...

И посмотрел на сидящего за столом человека.

Человек что-то быстро писал в толстенном талмуде, напоминающем гроссбух. Потом поднял взгляд, посмотрел на Спартака в упор. Сердце в груди Котляревского тяжело бухнуло, и он испугался, что мотор сейчас вот возьмет и остановится... Но нет, наоборот, сердце лупило в ребра с такой силой, что казалось, выскочит из груди.

Твою мать...

Это было настолько неожиданно, невероятно и попросту невозможно, что Спартак остолбенел. А Комсомолец поднялся из-за стола, на какое-то мгновение повисла неловкая пауза – ни один из них не мог решиться сделать первый шаг. Наконец Комсомолец шагнул навстречу, и в Спартаке будто отпустили до предела сжатую пружину – он бросился к приятелю, раскинув руки. Комсомолец не стал уворачиваться от объятий, и они долго стояли, не в силах отпустить друг друга и не говоря ни слова.

Наконец Комсомолец отстранился от Спартака, держа руки на его плечах и глядя тому в лицо.