Чтение онлайн

Конечно, Наполеон будет нуждаться в Австрии только в том случае, если у него не будет точки опоры в другом государстве; его симпатии к Вене будут стоять в прямой зависимости от его отношений к Петербургу, Меттерних твердо проникся этой истиной. С момента обручения он уже не сомневался, что роковым последствием этого события будет охлаждение, ссора, между Францией и Россией, и надеялся, что эти осложнения приведут к возвышению его отечества. Нельзя сказать, чтобы он хотел теперь же вызвать острый конфликт между тильзитскими союзниками. При настоящих условиях он не мог иметь таких намерений, а тем паче признаться в них, даже перед своим собственным правительством, так как главный интерес Австрии состоял в том, чтобы насладиться несколькими годами покоя и за время мира в Европе собраться с силами. Император Франц, получивший отвращение к рискованным предприятиям, уставший от волнений и хлопот, был так счастлив сознанием своей безопасности, доставленной ему браком его дочери, что страшно боялся новых крупных потрясений в политике, которые могли бы нарушить его душевный покой и подвергнуть жестоким испытаниям его нерешительный характер. Тем не менее, для успешного выполнения плана Меттерниха необходимо было, чтобы Наполеон не был в слишком хороших отношениях с Россией, напротив, требовалось, чтобы он мало-помалу отдалялся от нее, и австрийский министр задался целью и работал в этом направлении тактично и настойчиво.

С первых же дней свидания с Наполеоном в Компьене он нашел открытое и хорошо подготовленное для своей деятельности поле. Император, обращаясь с ним, как с своим гостем, как с человеком, близким к своей семье, вступал с ним до и после обеда в откровенные беседы, длившиеся долгими часами. Нетрудно было заметить, что первые дни, проведенные Наполеоном с Марией-Луизой, произвели на него самое хорошее впечатление. Он был весел, улыбался, сиял сознанием своего счастья и всемогущества. Он был неистощим в похвалах императрице: в дружеском тоне говорил об Австрии и, не произнося еще слова “союз”, находил удовольствие изображать в ярких красках будущие отношения между дворами Вены и Парижа, говорил, что предвидит между ними новую эру, – светлую и безмятежную. Видно было, что он относился к Австрии даже с некоторым участием, сочувствовал ее финансовым и административным затруднениям, давал ей советы и, так как всякого рода проблемам свойственно было воспламенять его воображение и пробуждать его вдохновение, то он экспромтом высказывал о попытках к реформам в Вене всегда своеобразные, а иногда и глубокие мысли. В один прекрасный день после бесконечных отклонений в сторону, воспоминаний о прошлом и бесчисленных анекдотов, он завел разговор о положении дел в Европе.

Меттерних прежде всего счел долгом изложить свои политические в высокой степени миролюбивые взгляды. Такая декларация принципов ни к чему не обязывала и могла только вызвать на доверие. У Австрии, сказал он, только одно желание: чтобы повсюду царили мир и согласие. Он возводил своего повелителя “в апостола этой прекрасной идеи”. [455] Hо почти тотчас же он позаботился указать на темную точку на горизонте и постарался обратить на нее внимание. Зная, что беспокойство в Петербурге усиливалось с каждым днем и выражалось глухим недовольством, он намекнул на это обстоятельство, делая вид, что сожалеет об этом. “Так как мир и спокойствие сказал он, составляют наше величайшее желание, то в наши виды не входит, чтобы Россия поступала опрометчиво”. – “Что понимаете вы под словами поступать опрометчиво”? – спросил император. – “Россия действует под влиянием страха, – отвечал Меттерних. Она боится Франции, а, тем паче, наших отношений к Франции, и, живя сама в вечной тревоге, будет источником волнений”. [456] Он с редкой проницательностью предсказал поведение Александра; он, как ясновидящий, проник в двусмысленную игру, на которую в это время решался русский монарх, и, еще, не зная о ней, предугадал ее и указал на нее императору.

“Будьте покойны, отвечал Наполеон; если русские вздумают поступать предосудительно, я сделаю вид, что не замечаю этого”. [457] С своей стороны, он избегал высказаться откровенно и делал вид, что относится безразлично, что совсем не гармонировало с его характером. К несчастью, он недолго выдерживал характер, и скоро дал заметить Меттерниху, каким испытующим оком, с каким недоверием следил он за всеми поступками России. Он не устоял и высказался о том, что с давних пор оскорбляло его в ее поведении. Он не скрыл, что в 1809 г. понял и осудил политику русского кабинета; что в то время Румянцев проявил полное непонимание создавшегося положения. При этом горьком воспоминании лицо его омрачилось, голос дрожал, речь сделалась оживленнее, и Меттерних понял, что разрыв союза ближе, чем он смел на это надеяться. Он сообщил о своем открытая своему повелителю тоном сердечного сокрушения. “Дело дошло до той точки, – пишет он ему, – когда для отдаления ссоры потребуется вся мудрость и полное самообладание в направлении политики Вашего Величества”. [458] В действительности же, он несказанно обрадовался, подметив между Францией и Россией уже сформировавшийся и готовый дать пышный расцвет зародыш разлада. Он решил всячески поддерживать его и как можно более содействовать дальнейшему его развитию.

Через несколько дней после этих разговоров Наполеон нашел на своем письменном столе представленный Россией второй проект договора и стал его просматривать. С первого же взгляда фраза: “Польское королевство никогда не будет восстановлено”, вызывающе поставленная на прежнее место, опять неприятно поразила его. Такая манера возвращать ему выражение, которого он не хотел, которое он решительно отверг раз навсегда, чрезвычайно не понравилась ему. Он не знал, чему приписать эту дерзкую настойчивость. Было ли в этом упорстве, с которым представлялся ему оскорбляющий его достоинство текст, желание унизить его, испытать его терпение? Или же тут скрывался умысел подготовить себе против него оружие, иначе говоря, вырвать у него обязательство, которым легко можно было бы злоупотребить? И то, и другое предположение казались ему имеющими основание. При мысли о первом предположении возмущалось его чувство гордости: второе наводило его на тревожные мысли о политике, о необходимости быть осторожным. Кроме того, с какой бы точки зрения ни рассматривал он эту столь упорно навязываемую ему необычную формулу – с точки ли зрения права, в строгом смысле этого слова, с точки ли зрения справедливости, приличия, даже просто здравого смысла, – разве может она выдержать критику? И он начинает снова обсуждать ее, горячо и страстно. Теперь он хочет основательно разобраться в ней и обсудить ее снова, в более широком масштабе. По заведенной ради точного определения своих мыслей привычке набрасывать их на бумаге, он диктует ряд заметок по всей совокупности вопроса. По мере того, как он говорит, он яснее сознает превосходство защищаемой им точки зрения; он все более проникается этим сознанием, считает правильными свои мысли и чувствует под собой твердую почву. Убежденный в безусловной своей правоте, он укрепляется на этой непреодолимой позиции со всеми средствами своей аргументации и покидает ее только ради того, чтобы разрушить и опровергнуть доводы противника. Возражения и доводы стекаются к нему со всех сторон. Он сортирует их, распределяет по группам, выводит в линию и направляет в бой. Он отыскивает их всюду, даже в прошлом. И от событий прошлого требует он помощи; он призывает их в свидетели, пользуется их примерами. Дабы предупредить возражения противника, он сам цитирует тексты, приводит примеры. Отдаваясь всей душой этому состязанию, так как спор напоминает ему сражение, он всецело отдается ему, находит в нем своего рода удовольствие, дает полную свободу своей страсти к словесным битвам, своей склонности к тяжбам, которую унаследовал от своих латинских родичей, и в результате получается целый трактат по спорному вопросу, написанный по вдохновению, в один присест, с неподражаемым мастерством.

Он начинает с изложения фактической стороны дела и намечает цель, которой следует достигнуть. Он говорит: “Было представлено три проекта договора: первый Россией, второй Францией и третий, в виде контрпроекта – Россией. Все три проекта ведут к одной и той же цели. Все они успокаивают Россию насчет намерения Франции относительно Польши. Они отличаются только по форме, но различие это такого рода, что компрометирует честь и достоинство Франции, вследствие чего император Наполеон не может колебаться”. [459]

Россия требует от него гарантии его намерений. Он дал такую и на словах, и на деле. Он мог восстановить Польшу в 1807 г, после Фридланда и в 1809 г. после Ваграма. Он не сделал этого. Он не только воздержался от действий в пользу поляков, но даже высказался против них. И в письмах к царю – он приводит их выражения – и в отчете Законодательного Корпуса, (приводятся цитаты слово в слово), он: заявлял, что восстановление Польского королевства никоим образом не входит в его виды. Он более чем доказал это, предлагая составить договор, первая статья которого лишает его права оказывать какую бы то ни было поддержку всякой попытке к восстановлению Польши. “Если Россия желает только быть успокоенной насчет намерений императора Наполеона, допуская, что события не достаточно ярко осветили таковые, если она нуждается в документе, эта статья должна вполне успокоить ее. Если же она хочет восторжествовать над Францией, омрачить ее честь и заставить ее подписать договор, не как равную с равной, но как подчиненную к старшей, в таком случае, она, конечно, должна желать заменить эту статью другой, в силу которой Франция не получает равных прав.

“И, действительно, если сказать: “Польша никогда не будет восстановлена”, то должны равным образом сказать: “Пьемонтское королевство никогда не будет восстановлено”, да и, помимо того, такой догматический стиль не принят и не согласуется с здравым смыслом. Как бы ни были могущественны Франция и Россия, их могущества недостаточно, чтобы какое-нибудь событие не совершилось помимо их воли. Они соединились ради поддержания мира на континенте и, однако, не могли его поддержать: война вспыхнула. Они соединились ради того, чтобы восстановить мир на морях и отдать их в пользование всем нациям, и, однако, им и по сие время не удалось этого достигнуть. Такие, выдающиеся события доказывают, что, как бы сильны ни были обе империи, их могущество имеет границы. Один Бог может говорить так, как предполагает Россия; подобной реакции нельзя найти в летописях ни одного народа. Император не может дать своего согласия на такую редакцию, ибо тут ничего не говорится о взаимности; но он находит, что может, сколько будет угодно его союзнику, говорить и повторять в своих письмах, речах и договорах, что он не будет оказывать покровительства, ничего не предпримет и не будет помогать.

“Посмотрим же, чего желают. Того ли, чтобы Франция дала твердое обязательство, что она никогда ничего не предпримет для восстановления Польши? – это император может обещать; или же, чтобы Франция объявила войну государству, которому вздумалось бы восстановить Польшу? – этого обещать император не может, потому что для сохранения принципа равенства требуется, чтобы за подобную статью была равносильная компенсация, ибо без этого нельзя было бы понять, что могло заставить Францию дать обязательство, вынужденность которого столь очевидна. Конечно, Польша существует только в воображении тех, кто хочет иметь предлог создавать себе химеры; но если бы бывшим подданным Польши посчастливилось при благоприятных обстоятельствах возвратить себе независимость, и русских военных сил было бы недостаточно для покорения их; статья контрпроекта обязывает Фракцию двинуть свои войска для покорения их. Очевидно, Франция может дать подобные обязательства только при условии взаимной услуги, т. е. что и Россия обяжется в свою очередь двинуть свои войска в случае, если вновь присоединенные к Франции страны захотят освободиться из-под французского владычества, а французского оружия не будет достаточно, чтобы привести их снова к повиновению.

“Нельзя понять, какую цель преследует Россия, отказываясь от редакции, в силу которой дается ей то, чего она требует: зачем ей нужно заменить ее догматической формулой, не употребительной, противной здравому смыслу и при том изложенной в таком виде, что император не может подписать ее, не покрыв себя позором”. [460]

Итак, о согласии на первую формулу не может быть и речи. Наполеон упорно отстаивает свою редакцию против той, которую хочет навязать ему Россия. При условии принятия его редакции он еще не прочь связать себя письменным обязательством и подписать договор. Он даже не отвергает всего контрпроекта Александра. По двум несущественным пунктам он допускает предлагаемые изменения. Если только вычеркнуть выражения, под которыми Франция не может подписаться, не теряя своего достоинства, ибо “слова устанавливают степень уважения между нациями, равно как и между частными лицами”, [461] он согласен, чтобы его обязательства, в начертанных им пределах, были изложены по возможности ясно, точно и сообразно желаниям России. Вот в каком смысле должен быть составлен ответ на контрпроект. Шампаньи поручается приготовить его. Он должен взять канвою императорскую диктовку, изложить ее канцелярским слогом и представить едкое и сильное рассуждение Наполеона в форме дипломатической ноты; он “смягчит выражения, отнюдь не стараясь смягчать мыслей”. [462] Но прежде чем отправить ноту князю Куракину, он должен представить ее для просмотра и одобрения Его Величеству.

Несмотря на неизменное желание прийти к соглашению с Россией, Наполеон живет под гнетом все более возрастающего недоверия к ней. Ввиду того, что Россия настойчиво требует столь необычных гарантий, он спрашивает себя, не пора ли нам самим подумать о мерах предосторожности против нее? В беспощадной войне, объявленной польской идее, Наполеон чует угрозу великому герцогству, и сознает необходимость предохранить этот пост, стоящий беззащитно на самой отдаленной окраине нашей стратегической системы. Он думает: не может ли герцогство опереться на другие государства, расположенные рядом или позади него? Он предполагает, что, устроив тройственное согласие между Варшавским герцогством, Швецией и Данией, наша политика могла бы добиться, чтобы они оказывали друг другу поддержку и помощь. Исходя из этих соображений, Наполеон под большим секретом приказывает сказать в Копенгагене: “Общность интересов может вынудить Швецию, Данию и Варшавское герцогство заключить при известных условиях тайный союз, который мог бы быть гарантирован Францией. Его единственным назначением было бы охранять неприкосновенность этих трех государств…” Это было с его стороны первым шагом к антирусской политике прежней монархии, одной из черт которой было группировать второстепенные государства Севера в оборонительный союз против их грозной соседки. Само собой разумеется, что предписанный Наполеоном шаг, которому к тому же суждено было остаться безрезультатным, нужно было сделать крайне осторожно. Наполеон считает необходимым утверждать, что он в дружбе с Россией, и, хотя и хочет принять меры предосторожности против возможной с ее стороны измены, но отнюдь не желает бросать ей вызова. В инструкции, отправленной в Копенгаген, содержатся следующие знаменательные по своей справедливости, начертанные рукой одного из императоров слова, которые, к несчастью, ничто иное, как обвинительный приговор им обоим: “Ни один союз не может быть прочнее союза, связующего нас с Россией, ибо он основан на взаимных интересах. Следует только опасаться вмешательства людских страстей, которые слишком часто заставляют людей относиться небрежно к их истинным интересам”. [463]