Чтение онлайн

Все эти кровавые события произошли буквально за сутки до того, как Исмат стал обивать пороги президентского дворца в Кабуле.

«Духи» в те дни тоже не сидели, сложа руки. По странному стечению обстоятельств, именно девятого апреля банда моджахедов численностью не менее полусотни человек средь бела дня напала на советский пост сопровождения автоколонн в Дурахи-Шах-Ага. В том неравном бою был подбит БТР, а все военнослужащие погибли. Тела двоих из них исчезли бесследно. Как позже выяснилось, «духи» захватили этих солдат в плен с целью последующего обмена на сидящих в Мабасе полевых командиров. На следующий день бандиты выставили условия этого, как они посчитали — равноценного обмена. Но ему не суждено было состояться, поскольку один из солдат через пару дней скончался от ран, полученных в том бою, а второго бойца обкурившиеся «духи» зарезали сами, выколов ему при жизни глаза, и, откромсав все выступающие части тела. Изуродованные и обезглавленные трупы военнослужащих позже были обнаружены на дороге, недалеко от советского блокпоста у ГСМ.

Данный факт стал предметом детального, и весьма серьезного обсуждения на очередном заседании Совета обороны, на котором присутствовали советские военные руководители. Командир бригады однозначно заявил, что снимает с себя все ранее принятые обязательства по ограничению нанесения БШУ и артобстрелов «зеленки».

Губернатор попытался, было, напомнить Никулину о том, что его заявление противоречит тому, о чем буквально на предыдущем совещании говорил Варенников. Но изменившийся в лице комбриг не дал ему договорить до конца и, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на мат, ответствовал:

— Рафик губернатор, при всем моем уважении к вам, вынужден все-таки с вами не согласиться. В мои обязанности командира, в условиях ведения боевых действий с противником, прежде всего, входит обеспечение жизни подчиненных. И если вверенные мне люди будут пачками погибать незадолго до вывода войск, у меня не будет веских аргументов, чтобы оправдать всё это. Прежде всего, мне нечего будет сказать родственникам погибших. Вы сами видите, к чему привела либеральная политика и прекращение беспокоящего огня по местам дислокации противника. Всего несколько дней мы не трогали моджахедов, и они уже почувствовали себя хозяевами положения. Если вас и сидящих здесь афганских товарищей устраивает такое положение дел, то лично меня оно ни коем образом не может устраивать. И я не допущу, чтобы гибли мои подчиненные, и впредь буду делать всё от меня зависящее, чтобы этого не происходило. Так можете и передать всем, кто ратует за отмену боевых действий по отношению моджахедов. А еще лучше, если об этом узнают сами моджахеды, и чем быстрее, тем лучше же для них. Или у присутствующих имеется иное мнение? Тогда сидите, дожидайтесь, когда моджахеды отрежут всем вам головы. Вы этого добиваетесь?

Зал загудел, зашевелился, словно растревоженный улей. По всему было видно, что перспектива остаться безголовым никого не устраивала.

Сархаи попытался возразить Никулину, но у него не нашлось нужных аргументов, чтобы подкрепить ими свои высокопарные слова. Одно дело говорить с высокой трибуны о политике национального примирения в целом, проще говоря — ни о чем. А что он мог реально противопоставить словам советского полковника, который накануне отправил на родину пол дюжины цинковых гробов с искромсанными до неузнаваемости телами своих подчиненных.

Так или иначе, но комбриг от своих слов не отступил ни на йоту.

Уже на следующий день во время очередного «хурала» на ЦБУ Бригады, он нацелил всех советников, занимающихся сбором и анализом разведывательной информации, на то, чтобы те как можно скорее установили местонахождение банды, вырезавшей советский пост.

Буквально через пару дней такая информация поступила по каналам максуза. Оказалось, что в тот день на советский пост нападала не одна банда, а сразу четыре, объединившиеся в одну большую бандгруппу общей численностью около шестидесяти человек. Кроме автоматов на вооружении у «духов» было восемь РПГ и четыре «безоткатки». Общее руководство группой осуществлял авторитетный полевой командир — Хабидулла Джан, выходец из кишлака Кокаран.

Когда комбриг взял в руки и начал читать принесенное мной донесение, в котором во всех подробностях описывалась не только детали бандитской вылазки «духов», но и обстоятельства гибели пленных советских солдат, он изменился в лице. Уточнив координаты кишлака, в котором по данным агента скрывались бандиты, он тут же отдал распоряжение о нанесении по нему массированного удара силами двух дивизионов «Гиацинтов».

Вполне вероятно, что на ту пору «духи» уже покинули место своей «отсидки», но, тем не менее, кишлаку и его жителям, если таковые в нем ещё водились, я бы не позавидовал. По теории вероятности после получасового обстрела из таких мощнейших орудий, там не должно было остаться ни одной живой души.

А предвыборная кампания тем временем, вступала в свою завершающую стадию.

Кого только можно было не увидеть в списках претендентов на президентский пост. И государственных чиновников, и каких-то бизнесменов и даже старейшин племен. А руководство провинциального МГБ додумалось проталкивать на этот высокий пост какого-то безымянного человека, который до этого работал парикмахером в Кабуле. Дураку понятно, что ни один мало-мальски уважающий себя кандагарец не будет голосовать за человека из другой провинции. А вот местных жителей, в списке претендентов почему-то совсем не оказалось. То ли не было достойных, то ли не нашлось желающих. В любом случае, первым в этом избирательном списке стоял Наджиб, и более значимой фигуры там не наблюдалось.

Наверно именно на это рассчитывали устроители этого избирательного шоу. А тут еще пришла секретная депеша по линии НДПА. В ней черным по белому было написано, что руководители провинций всех уровней не могут рассчитывать на снисходительное отношение к себе со стороны кабульских функционеров, в случае, если избирательная компания в провинции будет провалена совсем, или население выберет кого угодно, но только не Наджиба.

Нам только оставалось посочувствовать афганским «рафикам», их незавидной роли в этом весьма неблагодарном деле. Было ясно как день, что без фальсификации выборы никак не обойдутся. И эта фальсификация началась еще задолго до предвыборной кампании, при подготовке списков избирателей. Не знаю, кто их готовил, но почти на треть они были заполнены «мертвыми душами» — людьми давно умершими, или сбежавшими в соседний Пакистан. Уж на что сдержанным был Аманулла, но даже он очень долго смеялся, когда узнал, что в эти списки занесены почти полмиллиона жителей Кандагара и подконтрольных госвласти кишлаков. Их и в довоенный-то период столько никогда не набиралось.

Для пущей важности власти придумали способ, как избежать фальсификации выборов. Видимо боялись чиновники как раз того, чтобы население не проголосовало дважды за неугодного кандидата. Чтобы этого не произошло, каждому проголосовавшему на тыльную сторону руки ставилась печать. Для этого использовалась специальная, трудно смываемая мастика ярко красного цвета. Можно было представить реакцию людей, до смерти запуганных душманской пропагандой. С таким «ярлыком» они почти неделю не могли появляться на людях, поскольку все «меченые» автоматически становились объектами притеснений со стороны «духов», заявивших о физическом уничтожении каждого, кто поддержит эти выборы. Буквально накануне выборов по всему городу были расклеены душманские листовки, в которых Кандагарский подпольный совет моджахедов призывал не только к повсеместному бойкотированию выборов, но в самой нелицеприятной форме угрожал сотрудникам государственной власти. Самое интересное было в том, что эти листовки были изготовлены не методом ксерокопирования, а типографским способом, что лишний раз свидетельствовало о серьезности намерений непримиримой оппозиции.

День долгожданных выборов наконец-то наступил. Ближе к центру города избирательные участки напоминали нечто подобное, что мы в те годы привыкли наблюдать на аналогичных избирательных участках у себя в Союзе. Всюду транспаранты, зазывающие горожан проголосовать за наиболее достойного кандидата. Почему-то на большинстве из них рядом с текстом призывов была прикреплена цветная фотография Наджибуллы. Это наверно делалось с той целью, чтобы жители Кандагара не ошиблись в том, кто есть самый достойный кандидат. Из динамиков звучала музыка, а безвестные певцы пели заунывные песни. Тут же, буквально у входа на избирательный участок, какие-то гражданские лица под усиленной охраной царандоевцев раздавали гуманитарную помощь. Но на этот раз они раздавали её не всем желающим, а только тем, кто уже проголосовал, и на его руке красовалась та самая красная печать. После выдачи символического набора продуктов, рядом с печатью ставился крестик фломастером. Это наверно для того, чтобы не было повторной выдачи одним и тем же лицам. Но афганцы народ ушлый, их просто так на мякине не проведешь. Это печать невозможно было быстро отмыть, а чернила фломастера оттирались мгновенно, и очередь за «халявой» с каждым проголосовавшим избирателем буквально на глазах увеличилась до неимоверных размеров. Попытка царандоевцев уличить сограждан в очковтирательстве, закончилась тем, что едва не привела к потасовке. Смешно и грустно было смотреть на то, как женщины в «мешках», а именно они составляли общую массу избирателей, набросились на солдат и буквально отшвырнули их от стола, на котором комплектовались вожделенные пакеты с «гуманитаркой».

Хуже дела обстояли на постах первого пояса обороны. Там тоже были оборудованы избирательные участки, а точнее сказать, были установлены избирательные урны. Вот только избирателей там практически не было видно. Редкие жители прилегающих к городу кишлаков старались не задерживаться около этих урн, и, предъявив документы часовым на КПП, тут же исчезали в прилегающих городских улочках. Команды не пропускать в город не проголосовавших граждан — не было, поскольку предполагалось, что эти люди могли проголосовать и в городе. А вот на обратном пути, этих людей уже не пропускали через КПП, если на руке отсутствовала та самая печать. То тут, то там, на КПП вспыхивали конфликты, порой переходящие в потасовку между солдатами и гражданскими лицами. Многие сельчане, видя такой оборот дела, разворачивались обратно, и в этот день больше не появлялись на постах, наверняка оставшись ночевать в городе у своих родственников или знакомых.