Чтение онлайн

Ввод войск в Афганистан оказался для меня абсолютно неожиданным. Я тогда был заместителем начальника кафедры марксизма-ленинизма в бронетанковой академии. И ничего не знал, ни о чем не догадывался. Не побоюсь сказать: я это воспринял положительно. Причем был убежден, что в течение короткого времени мы в Афганистане решим все проблемы. Какие-то банды попетушатся, пара советских дивизий быстро разберется с ними. Так я считал в конце семьдесят девятого.

Сомнения зародились, когда я оказался в Афганистане. Шел февраль восемьдесят первого. Я был направлен советником в военное училище «Харби пухантун» — кузницу всех афганских офицерских кадров. Так вот, уже после нескольких месяцев пребывания в училище, многочисленных встреч не только с военными, но и мирными жителями, крестьянами, я понял: оружием здесь ничего не сделаешь.

Во мне началась внутренняя борьба. Я постепенно отрешался от иллюзий. Большинство же соотечественников продолжало пребывать в блаженной уверенности в том, что все идет нормально. Кроме того, я смотрел на Афганистан глазами не только военного, но и ученого, мои выводы нередко воспринимались окружающими как некие теоретизирования… Я то и дело натыкался на непонимание.

Помню, генерал-лейтенант Самойленко, руководивший группой военных политработников, на одном совещании грубо осадил меня, пытавшегося высказать свое мнение: «А, это все ученое мудрствование. Нам не наукой здесь надо заниматься, а воевать». Как будто я этого не понимал… Просто мои меняющиеся взгляды шли вразрез с устоявшимися воззрениями на войну.

Я себя ощущал наподобие пешехода, идущего по улице и неожиданно угодившего в колодец. Кричит он, хочет, чтобы его услышали, и… тщетно. Ощущение, что меня не понимают, рождало чувство горечи и даже безысходности.

Потихоньку я начал делать обходные маневры. Видя оторванность партактивистов НДПА от реальной жизни в кишлаках, предложил выпуск политработников «Харби пухантун» — боевых, отчаянных ребят — направить не в войска, а сформировать из них агитационные отряды и начать работать с населением. Ведь политическая работа с населением велась в ДРА на уровне лозунгов. Мое предложение не приняли…

Приехав в Москву в отпуск (уже был восемьдесят второй год), пришел в ЦК КПСС к Ульяновскому — заместителю заведующего международным отделом. Ростислава Александровича я знал и раньше — встречались на различных совещаниях. Я начал тогда пробивать идею написания популярных брошюр для простых афганцев: крестьян, солдат, чтобы доходчиво и просто объяснить им, что же происходит в их стране. По этому вопросу я и пришел к Ульяновскому.

Ростислав Александрович обращается ко мне: «Ким Македонович, можете ответить прямо, без обиняков: мы ошиблись, войдя в Афганистан?» Я говорю: «Да, ошиблись», — и аргументирую свой ответ. Тогда он снова спрашивает: «Мы ошиблись в Бабраке Кармале?» И на это я ему ответил: «Да, ошиблись. И не потому, что Кармаль недостоин был лидером — он один из создателей НДПА, а потому, что халькистов значительно больше, они там, где проливается кровь, а многие парчамисты сидят в государственных учреждениях, предпочитают становиться аппаратчиками»… Ничего мне на это Ульяновский не ответил, а начал спрашивать об афганском рабочем классе. Он оставался в плену своих схем и представлений о стране, где мы воевали.

— Не заходила ли у вас во время разговора речь о необходимости вывести наши войска?

— Нет, не заходила. Такой мысли у меня тогда еще не было.

Как не было и осуждения самого ввода войск. Я был критически настроен в отношении наших действий в ДРА, когда мы начинали подменять афганское руководство во всех существенных вопросах, влезать во все, в любые мелочи, насаждать советский опыт, совершенно неприемлемый для ДРА… Да и некоторые методы ведения войны начинали вызывать протест.

— Доводилось ли вам публично высказывать свое негативное отношение к войне? Писали ли письма «наверх»?

— В восемьдесят четвертом, вернувшись из ДРА, я подготовил отчет для Главпура, в котором проанализировал ситуацию в ДРА, выплеснув на бумагу все, что пережил, о чем передумал. Отчет лег в архив без всякой реакции со стороны высокого начальства. Единственно, со мной побеседовал генерал Смориго: «Да, все это нам известно…» Дескать, ничего нового вы не сообщили. А между тем мы в Афганистане продолжали лить кровь — свою и чужую, совершать ошибки, которых можно было бы избежать.

В Москве я стал начальником кафедры Академии имени Фрунзе. После этого еще раз, в 1987 году, был в Афганистане. Свои впечатления, мысли вкладывал в докладные записки, посылаемые в различные инстанции, в том числе на самый «верх». Большинство «уходило в песок». Правда, на одной записке Э. А. Шеварднадзе наложил резолюцию: «Очень интересные мысли. Побеседовать с Цаголовым». Тогда у меня состоялась почти шестичасовая беседа с Юлием Михайловичем Воронцовым. Мой собеседник прекрасно знал обстановку в Афганистане, мы говорили на одном языке и пришли к согласию по многим позициям. Это был, пожалуй, единственный случай, когда меня выслушали и я чувствовал заинтересованность в предмете разговора. Все иные беседы носили сугубо формальный характер.

Однажды позвонил генерал армии В. И. Варенников: «Я тебе подошлю один документ, что хочешь с ним делай, правь, как считаешь нужным, но к десяти утра документ должен быть у меня». Это, дай бог памяти, уже был 1987 год, самое его начало.

Прислал Валентин Иванович не что иное, как текст обращения о национальном примирении враждующих в Афганистане сил. Текст был в виде телеграммы нашего посла в Афганистане Можаева. Я прочитал и тут же позвонил Варенникову: «В таком виде нельзя давать. За версту видно, что писалось нашими людьми, причем не самыми компетентными. Их уши торчат в любом абзаце. Афганцы такому обращению не поверят». «Делай, что хочешь, но чтоб завтра к утру документ был у меня», — повторил генерал.

Я всю ночь просидел и заново переписал текст. Потом он практически полностью был воспроизведен Наджибуллой. Единственное курьезное изменение. Я указал дату: «Объявить национальное примирение с 13 января, ноль-ноль часов». «А чего это 13 взял? — спросил Варенников. — Нехорошее число». «Нет, — говорю, — для меня хорошее, я 13-го родился». Варенников улыбнулся и все же заменил 13 на 15.

Вместе с текстом я передал Валентину Ивановичу и свое предложение. Национальное примирение, по моему мнению, будет возможно только тогда, когда его объявит духовенство, а не НДПА. Почему я так считал? Да потому, что к этому времени НДПА дезавуировала себя как политическая сила. Поэтому было разумно дать возможность именно духовенству объявить о национальном перемирии, а НДПА могла бы поддержать эту идею.

Увы, мое предложение так и осталось нереализованным.

— Ким Македонович, теперь давайте вспомним ваше известное интервью в «Огоньке», стоившее генералу Цаголову много нервов, повлекшее оргвыводы. Это для вас тоже ключевой, этапный момент?

— Безусловно. Я знал, что реакция «верхов» на мое выступление будет неоднозначной и скорее не в мою пользу. Хотя уже и шел июль 1988 года, позади три года перестройки, гласности и так далее. Я был готов к тому, что военное руководство рассердится. Но что последствия окажутся для меня столь серьезными, не предполагал.

В интервью я говорил, что о создании коалиционного правительства пока идут одни разговоры, никто из представителей пешаварской «семерки» и крупных лидеров внутренней вооруженной оппозиции не откликнулся на призыв НДПА. Оценивая события в Афганистане ретроспективно, считал: 27 апреля 1978 года там произошел военный переворот, имевший потенциальную возможность перерасти в национально-демократическую революцию, но, к сожалению, не переросший. Указывал на особую роль духовенства, на ошибки, допущенные новой властью в отношении как верхушки духовенства, так и рядовых служителей культа. Скажем, в разговоре со мной главарь бандформирования Абдул Хади подчеркивал: вначале в его кишлаке горячо поддержали приход новой власти. Но потом два члена НДПА запретили совершать утренний намаз. Правоверные не послушались. Тогда партактивисты завели в мечеть ишаков. С этого и началась вражда…