Чтение онлайн

Как пример: 88-й пехотный полк «Рейнджеры Коннахта» 30 августа в полдень прибыл к одному из причалов для погрузки на транспорт №78 и через три часа успешно завершил ее, выполнив посадку на борт судна личного состава в количестве 27 офицеров, 774 солдат и сержантов. Были погружены всё полковое имущество, боеприпасы и даже… 16 женщин.{541}

Последняя цифра очень интересна. Действительно, много женщин, в основном супруг полковых сержантов, решив не отставать от своих мужей, всеми правдами и неправдами проникали на борт кораблей. Хибберт приводит статистику, по которой на 100 мужчин английского контингента в среднем приходилось 6 женщин. «Предполагалось, что эти женщины в дальнейшем станут работать в солдатских столовых и госпиталях, однако ни по подготовке, ни по дисциплине они не могли сравниться с наемными работницами, выполнявшими эти обязанности во французской армии».{542}Офицер гвардейских гренадер Хиггинсон заметил в Варне при сходе полка на берег примерно полдюжины солдатских жен: «скорее безбилетников, чем законных пассажиров», «выглядевших после рейса очень непривлекательно».{543} Кстати, это оказалось не самым плохим нарушением суровой воинской дисциплины. Женщины помогали в хозяйстве, стирали солдатам белье, а сразу после Альминского сражения стали первыми английскими сестрами милосердия. Даже офицеры гвардии склонялись к тому, что действовавший в английской армии категорический запрет генерала Чарльза Нэпира, гласивший: «Никакие женщины не имеют права участвовать в экспедиции», был необдуманным. Конечно, с одной стороны, присутствие женщин создавало проблемы. Часто эти проблемы были не столько сексуального, сколько морального характера. Много солдатских и сержантских жен в быту оказывались дамами скандальными, сплетницами и лентяйками. Из-за их длинных языков в любую минуту могли вспыхнуть потасовки. С другой стороны, именно они часто проявляли пример милосердия, самоотверженности и мужества, оказывая помощь раненым и больным, помогая организовывать быт, ремонтировать одежду, поддерживать порядок, будучи «…настоящими ангелами смиренности, благочестия и любви».{544}

В последние сутки перед посадкой принимается решение об усилении кавалерии. Для этого в состав десантных сил назначались 4-й легкий драгунский полк полковника лорда Пэджета и полк Шотландских серых. [141] Но на корабли успели погрузить только легких драгун. «Серые» не успели (они находились в бараках Кабайли в Константинополе) и высаживались в Крыму в устье Качи уже после Альминского сражения. {545}

Ценой невероятных усилий при всех творившихся безобразиях административный аппарат союзников сумел организовать посадку на корабли и транспортные суда. Это был прогресс, особенно на фоне того, что вся Крымская война была, по мнению британцев, «…делом грязным, плохо планируемым, если планируемым вообще».{546}

Отдадим должное штабным работникам — свою часть планирования операции они выполнили хорошо. Даже в толкотне транспортов союзники старались придерживаться установленного порядка. Так, в британской артиллерии принцип размещения по батареям соблюдался неукоснительно. На корабле все офицеры группировались попарно: капитан с лейтенантом, второй капитан (заместитель командира батареи) со вторым лейтенантом, еще один из лейтенантов с хирургом). Каждая пара имела в своем составе одного младшего и одного старшего офицера батареи и сохраняла возможность самостоятельно руководить солдатами, даже если их корабль высадит десант в другом месте или в другое время.{547} Орудия грузились по два на транспорт. Так, батарея 1-й Конной артиллерии капитана Мода на транспорт «Пиренеи» погрузила два орудия, два зарядных ящика и 54 лошади.{548}

Расчеты не всегда бывают точными. Как бы ни хотелось, но жизнь всегда вносит свои поправки. В нашем случае они были минимальными и не повлияли на ход операции в целом. Когда гвардейских гренадер погрузили на борт парохода «Simoon», оказалось, что 1300 человек — это слишком много. В результате пришлось 200 пересаживать в экстренном порядке на другие корабли и транспорты.{549}

Некоторые отправлявшиеся в экспедицию, правда, скорее путешественники, чем участники, были в восторге, который другие почему-то не разделяли. Один современный исследователь так прокомментировал восторженное заявление корреспондента лондонской «Таймс» Рассела, писавшего, что еще ни одна армия в мире не перевозилась с такой роскошью: «Ему, наверное, предоставили каюту I класса». Действительно, Рассел в начале экспедиции восторгался всем. Время его критических и нелицеприятных для военной администрации и правительства Великобритании репортажей еще не наступило. Пока все хорошо. В конце августа — начале сентября 1854 г. отец военной журналистики был бесконечно горд, оказавшись в составе армии вторжения. Приобретя в одном из лондонских оружейных магазинов новенький револьвер Кольта, он чувствовал свою причастность к чему-то великому. Офицеры его общество терпели, однако своим не считали, недоумевая, для чего Раглану нужен этот писака.

Ранцевый вопрос

Иногда самое незначительное ставит под угрозу великое. Так получилось и с экспедицией в Крым. Казалось, элементарная проблема едва не поставила под угрозу саму высадку. Оказывается, британские солдаты были до того измотаны болезнями, что не могли самостоятельно нести груз, находившийся в ранцах. Несколько миль пути от лагеря к причалам могли стать для них непреодолимыми.{550}

Для французов эта новость дала благодатную почву для насмешек над союзниками. Мало того, что англичане ничего не делали, предаваясь в основном празднествам, они умудрились потерять в своих развлечениях много людей. Потери эти боевыми или санитарными назвать было трудно.

В первый же день двухдневных скачек в Варне насмерть разбился капитан Стрелковой бригады Маркхам, на следующий были тяжело травмированы капитан Конноли и сержант из 33-го полка. 7 или 6 человек утонули, купаясь в море. Множество людей покалечились при работе с лошадьми.{551}

А тут еще ситуация с ранцами…

Частично проблему решить удалось: для доставки солдатских пожитков до места посадки на корабли пришлось использовать нанятых носильщиков.{552} Ранцы Легкой дивизии несли на своих спинах пони.{553} Английский адмирал на турецкой службе Адольфус Слейд (Мушавер Паша) был в ужасе от происходящего. Сбывались его худшие предположения. Скорость погрузки личного состава часто шла вразрез с их обеспечением. Многое из необходимого приходилось оставлять в Варне.

Конечно, физиология и военные медики диктовали свои условия, предупреждая, что вес собственного скарба для многих солдат английской армии, измотанных болезнями, будет непосильным. Врачи категорически запретили личному составу иметь при себе ранцы.{554} Если до транспортов их еще можно было доставить, то в Крым носильщиков и пони не возьмешь.

По приказу командования с ранцев снимались ремни, которые использовались для крепления свертка из минимально необходимых предметов снаряжения и униформы, а сами ранцы подписывались и нумеровались владельцами, после чего грузились на корабли вместе с подразделениями, но отдельно от владельцев.{555}

«Солдаты оставили свои ранцы на борту кораблей в соответствии с приказом, взяв с собой самое необходимое на три дня: одеяло, рубашку, пару ботинок и носков, все это завернув в шинель…».{556}

Вначале солдаты радовались этому. Капрал гвардии Мак Милан вспоминал, что общий вес того, что приходилось носить на себе солдату в мирное время, в условиях войны становился слишком большим, доходя до 80 фунтов, учитывая, что для гвардейцев, кроме обычных, как и во всей армии, комплектов рубах, брюк и ботинок, немало хлопот доставляли их медвежьи шапки. Некоторые сержанты гвардии, будучи людьми более состоятельными, нежели их армейские коллеги, кроме штатного оружия, имели при себе приобретенные за личный счет револьверы.

Запрет на ранцы был категорическим, но некоторым он был явно не по душе. Чуть ли не угрозой бунта отказались выполнять предписание медицинской службы гвардия и горцы (1-я дивизия). Для них было позором поставить себя в один ряд с армейскими полками. Командование смирилось с требованиями солдат — и пять полков (два гвардейских [142] и три шотландских [143] ) поднимались по трапам в полной выкладке. Но все равно десять миль из лагеря гвардии Алладин ранцы солдат были перевезены до места погрузки на мулах. {557} Что, кстати, многими оценивается положительно. {558}

Как показали дальнейшие события, гвардейцы оказались самыми предусмотрительными, ибо через некоторое время вернувшиеся за своим добром хозяева, разбившие русскую армию при Альме, увидели, что мрачные прогнозы адмирала Слейда имели свойство сбываться. В Балаклаве, где многие из солдат впервые снова увидели свои ранцы, их ожидало разочарование: многие из них пропали бесследно,{559} а часть личных вещей победителей Альмы была разграблена личным составом свидетелей этой победы — матросами королевского флота. Морякам тоже хотелось кушать, а голод, как говорится, не тетка.

По воспоминаниям полковника Гордона, адъютанта командира 1-й дивизии, это было невероятной ошибкой, дорого стоившей британским солдатам. Он приводит в пример гораздо лучше поставленную тыловую службу французских союзников, отмечая, что даже во время сражения для охраны имущества зуавов, снявших ранцы перед подъемом на южный берег Альмы, была оставлена группа солдат.{560}

Это вполне понятно. Любой, служивший в армии, знает, что для солдата ранец — это не просто элемент снаряжения. Тут имеет место нечто большее, иногда почти мистическое. Ранец — это собственный нехитрый мир, помещенный в небольшой объем и навешенный на спину. Это и дом, и кухня. Без него солдат превращается в создание с минимальными шансами на выживание в суровых полевых условиях войны. Хотя английский армейский ранец и был «…безобразной грудой из дерева, клеенки и кожи, до крайности обременявшей солдата и нередко порождавший болезни», это был его скарб, делавший жизнь более-менее комфортной.{561} Англичане трепетно относились к ранцам, поэтому остаться без них было равносильно потере значительной части комфорта. Моряки не понимали этого, относясь к прихотям пехоты скептически. Капитан флота Виндхам не разделял стенаний армейских коллег, считая, что три дня можно было бы потерпеть без ранцев.{562}