Чтение онлайн

– Я устала от Марии, – говорит она, – и с удовольствием от нее избавлюсь.

Мария, дочь Екатерины?

– Ее нужно выдать замуж, прочь с моих глаз. Я не желаю ее видеть. Не желаю думать о ней. Я давно решила отдать ее в жены какому-нибудь проходимцу.

Кромвель по-прежнему ждет.

– Полагаю, она станет хорошей женой тому, кто додумается приковать ее цепями к стене.

– Вот оно что, Мария, ваша сестра.

– А вы о ком подумали? А, – усмехается она, – вы о Марии, королевской приблуде? Что ж, ее тоже хорошо бы выдать замуж. Сколько ей?

– В этом году семнадцать.

– Все такая же карлица? – Анна не ждет ответа. – Я найду для нее какого-нибудь старца, почтенного немощного старикашку, который не сможет ее обрюхатить и которому я заплачу, чтобы держал ее подальше от двора. Но что делать с леди Кэри? За вас она выйти не может. Мы дразним Марию, говорим ей, что вы – ее избранник. Некоторые дамы благоволят простолюдинам. Мы говорим ей, ах, Мария, только подумай, лежать в объятиях кузнеца, ты млеешь от одной мысли…

– Вы счастливы? – спрашивает он.

– Да, – Анна опускает глаза, складывает маленькие руки под грудью. – Из-за этого. Вы знаете, – задумчиво протягивает она, – меня желали всегда, но теперь меня ценят. Оказывается, это не одно и то же.

Он молчит, не мешает Анне следовать ходу мыслей, которые ей приятны.

– У вас есть племянник, Ричард, тоже Тюдор, хоть я и не совсем понимаю, с какого боку.

– Я нарисую вам генеалогическое древо.

Анна с улыбкой качает головой.

– Не стоит. В последнее время, – ее рука скользит вниз, к животу, – я с трудом вспоминаю по утрам собственное имя. Меня всегда удивляло, отчего женщины так глупы, теперь я знаю.

– Вы упомянули моего племянника.

– Я видела его с вами. Такой решительный, как раз для нее. Ей нужны меха и драгоценности, но вы ведь сумеете их раздобыть? И по младенцу каждые два года. А уж от кого, это вы сами разберетесь.

– Кажется, у вашей сестры уже есть кавалер.

Это не месть, просто ему нужна ясность.

– Правда? Ее кавалеры… приходят и уходят, порой весьма неподходящие, вам ли не знать. – Разумеется, он в курсе. – Приводите их ко двору, ваших детей. Дайте мне на них посмотреть.

Анна вновь закрывает глаза. Он оставляет ее веки млеть в слабых лучах февральского солнца.

Король пожаловал ему апартаменты в старом Вестминстерском дворце – на случай, когда он засиживается там допоздна. И тогда он мысленно проходит по комнатам Остин-Фрайарз, собирая памятные зарубки там, где их оставил: на подоконнике, под табуретами, в тканых цветочных лепестках у ног Ансельмы. Вечерами он ужинает с Кранмером и Роуландом Ли, который целыми днями расхаживает между подчиненными, подгоняя нерадивых. Иногда к ним присоединяется Одли, лорд-канцлер, но ужинают без церемоний, словно перемазанные чернилами школяры, – просто сидят и разговаривают, пока Кранмеру не приходит время ложиться. Он хочет разобраться в этих людях, обнаружить их слабости. Одли – благоразумный юрист, который просеивает каждую строчку обвинительного заключения, как повар мешок риса. Красноречив, упорен, целеустремлен; сейчас его цель – заручиться доходом, достойным лорда-канцлера. Что до веры, то тут возможен торг; Одли верит в парламент, в королевскую власть, осуществляемую через парламент, а его религиозные убеждения… скажем так, довольно гибки. Неизвестно, верит ли в Бога Роуланд, что, впрочем, не мешает ему метить в епископы.

– Роуланд, – просит Кромвель, – не возьмешь к себе Грегори? Кембридж дал ему все, но, вынужден признать, Грегори нечего дать взамен.

– Поедет со мной на север, – говорит Роуланд, – я задумал пощипать перышки тамошним епископам. Грегори славный малый, не самый способный, но не беда. По крайней мере, найдем ему полезное применение.

– А как насчет духовной карьеры? – спрашивает Кранмер.

– Я сказал полезное! – рявкает Роуланд.

В Вестминстере клерки Кромвеля снуют туда-сюда, разносят новости, сплетни и бумаги. Он держит при себе Кристофа, якобы для присмотра за платьем, а на деле – чтобы себя развлечь. Ему не хватает ежевечернего музицирования в Остин-Фрайарз, женских голосов за стеной.

Почти всю неделю он проводит в Тауэре, убеждает каменщиков не прекращать работу в дождь и туман; проверяет счета казначея; составляет опись королевских драгоценностей и посуды. Он призывает смотрителя Монетного двора и предлагает выборочно проверить вес королевской монеты.

– Английская монета должна быть вне подозрений, чтобы торговцам за морем не приходило в голову ее взвешивать.

– У вас имеются на это полномочия?

– Неужели вам есть что скрывать?

Он составляет для короля отчет, в котором подробно расписывает доходы и расходы казны. Отчет предельно лаконичен. Король читает, перечитывает, переворачивает лист в ожидании сложностей и неприятных сюрпризов, но сзади пусто, приходится верить своим глазам.

– Тут нет ничего нового, – говорит Кромвель, чуть ли не извиняясь. – Покойный кардинал держал все расчеты в голове. С разрешения вашего величества я займусь Монетным двором.

В Тауэре он навещает Джона Фрита. По его просьбе, в которой не смеют отказать, узника поместили в чистую сухую камеру с теплой постелью, сносной едой, возможностью получать вино, бумагу и чернила, хотя он и советует Фриту прятать написанное, заслышав скрип замка. Пока тюремщик отворяет камеру, Кромвель стоит, боясь поднять глаза, но Джон Фрит резво вскакивает из-за стола, кроткий молодой человек, эллинист, и говорит, мастер Кромвель, я знал, что вы придете.

Он жмет холодную сухую руку в чернильных пятнах. Удивительно, что при такой субтильности юноша дожил до своих лет. Он был одним из тех, кого, за неимением иной темницы, заперли в подвале кардинальского колледжа. Когда летняя зараза проникла под землю, Фрит лежал в темноте рядом с мертвыми телами, пока о нем не вспомнили и не выпустили его на свет.

– Мастер Фрит, – говорит Кромвель, – если бы я был в Лондоне, когда вас арестовали…

– А пока вы были в Кале, Томас Мор не дремал.

– Что заставило вас вернуться в Англию? Нет, не говорите, если это касается Тиндейла, мне лучше не знать. Говорят, в Антверпене вы обзавелись женой? Единственное, чего король не стерпит, впрочем, нет, не единственное – он ненавидит женатых священников. И Лютера, а вы переводили его на английский.

– Вы верно изложили суть обвинений.

– Помогите мне вас вызволить. Если я добьюсь для вас аудиенции у короля… вам следует знать, король весьма сведущ в богословии… сможете ли вы смягчить свои ответы?

В камере горит камин, но от сырости и испарений Темзы никуда не деться.

Голос Фрита еле различим.

– Король по-прежнему верит Томасу Мору, а Мор написал королю, – тут губы Фрита трогает легкая улыбка, – что я – Уиклиф, Лютер и Цвингли в одном лице, один сектант внутри другого, словно фазан, зашитый в каплуне, которого зашили в гуся. Мор собирается мною отобедать, так что не портите отношения с королем, умоляя о милосердии. А что до смягчения ответов… моя вера тверда, и перед любым судом я готов…

– Не надо, Джон.

– Перед любым судом я готов утверждать то, что скажу перед судом высшим: причастие – всего лишь хлеб, нам нет нужды в покаянии, а чистилище – выдумка, о которой нет ни слова в Писании.

– Если к вам придут люди и скажут, идемте с нами, Фрит, следуйте за ними. Они придут от меня.

– Вы думаете, что сможете вывезти меня из Тауэра?

В тиндейловской Библии сказано: с Богом нет невозможного.

– Пусть не из Тауэра, пусть вас допросят, дадут возможность оправдаться. Не отказывайтесь от спасения.