Чтение онлайн

– А их отец?

– В Уилтшире. И носа в столицу не кажет.

– Счастливец, – вздыхает про себя доктор Кранмер.

Радости деревенской жизни. Соблазн, который ему неведом.

– Сколько вы прожили в Кембридже до того, как вас призвал король?

– Двадцать шесть лет, – с улыбкой отвечает Кранмер.

Оба в одежде для верховой езды.

– Сегодня в Кембридж?

– Ненадолго. Семья, – Кранмер имеет в виду Болейнов, – хочет, чтобы я всегда был под рукой. А вы, мастер Кромвель?

– У меня дела. Черными глазками леди Анны сыт не будешь.

Конюхи держат лошадей. Из запутанных складок одеяния доктор Кранмер вытаскивает что-то, завернутое в ткань: морковку, аккуратно разрезанную вдоль, разделенное на четвертинки сморщенное яблоко. По-детски озабоченный справедливой дележкой, богослов протягивает ему два ломтика морковки и половинку яблока, остальное скармливает своей лошади.

– Вы обязаны Анне Болейн больше, чем вы думаете. Она о вас хорошего мнения. Не уверен, впрочем, что ей хотелось бы видеть вас своим зятем…

Лошади тянут шеи, щиплют угощение, благодарно прядая ушами. Редкие мгновения мира – словно благословение.

– Начистоту? – спрашивает он.

– Разумеется. – Богослов кивает. – Вам правда хочется знать, почему я не согласился перейти в ваш колледж?

– Я спросил ради поддержания разговора.

– И все же… Мы в Кембридже слышали, сколько вы сделали для его учреждения… студенты и коллеги хвалили вас… от мастера Кромвеля ничто не ускользает. Но говоря откровенно, все эти условия, которыми вы так гордитесь… – Его тон не меняется, оставаясь таким же ровным. – Рыбный подвал. Где погибли студенты…

– Не думайте, что милорд кардинал легко это пережил.

– Я и не думаю, – говорит Кранмер просто.

– Милорд никогда не стал бы уничтожать человека за убеждения. Вам было нечего опасаться.

– Не подумайте, что я еретик. Даже в Сорбонне не нашли к чему придраться. – Слабая улыбка. – Возможно… возможно, все дело в том, что душой я принадлежу Кембриджу.

Он спрашивает у Ризли:

– Неужто и впрямь такой ортодокс?

– Трудно судить. Монахов он точно не жалует. Вы должны поладить.

– В колледже Иисуса его любили?

– Считали строгим экзаменатором.

– Он многое подмечает. Впрочем, уверен в добродетелях Анны. – Кромвель вздыхает. – А мы?

Зовите-меня-Ризли фыркает. Недавно женился – на родственнице Гардинера, – но слабый пол не жалует.

– Доктор Кранмер кажется мне меланхоликом, – говорит Кромвель. – Есть люди, готовые всю жизнь прожить в затворе.

Ризли слегка изгибает красивую бровь.

– Он не рассказывал вам о служанке из трактира?

Кромвель угощает Кранмера нежным мясом косули. Ужинают вдвоем, и постепенно, шаг за шагом, он вытягивает из богослова его историю. Спрашивает, откуда тот родом, а когда Кранмер отвечает, все равно вы не знаете, говорит: а вдруг? где меня только не носило.

– Если каким-то ветром вас занесло бы в Эслоктон, вряд ли вы бы его запомнили. Стоит отъехать на пятнадцать миль от Ноттингема, тамошние края навсегда выветриваются из головы.

Там нет даже церкви; несколько бедных хижин и дом его отца, в котором семья жила в течение трех поколений.

– Ваш отец джентльмен?

– Разумеется. – Кранмер слегка уязвлен: неужто бывает иначе? – Среди моих родственников Тэмворсы из Линкольншира, Клифтоны из Клифтона, семья Молино, о которой вы наверняка слышали. Или нет?

– А земли у вас было много?

– Жаль, не захватил с собой счетные книги.

– Простите, дельцы все такие…

Оценивающий взгляд. Кранмер кивает.

– Всего ничего. И я не был старшим сыном. Однако отец дал мне надлежащее воспитание. Научил верховой езде, подарил первый лук, первого сокола.

Умер, думает Кромвель, давным-давно умер, но сын до сих пор ищет во тьме отцовскую руку.

– В двенадцать меня отослали в школу. Я там страдал. Учитель был суровый.

– Только к вам? А к остальным?

– По правде сказать, остальные меня заботили мало. Я был слаб, а школьные учителя любят таких мучить.

– Почему вы не пожаловались отцу?

– Сам себя об этом спрашиваю. Вскоре отец умер. Мне было тринадцать. На следующий год мать отправила меня в Кембридж. Я был счастлив избавиться от розги. Не сказать, чтобы светоч учености горел ярко: восточный ветер его задул. Оксфорд, в особенности колледж Магдалины, где был ваш кардинал, – там были тогда лучшие умы.

Если бы вы родились в Патни, думает Кромвель, то каждый день видели бы реку и воображали, как, постепенно расширяясь, она впадает в море. И даже если вам не суждено было увидеть море, вы представляли бы его по рассказам чужестранцев, приплывших по реке. Вы верили бы, что когда-нибудь и сами непременно попадете туда, где по улицам, вымощенным мрамором, гуляют павлины, где холмы дышат зноем, а ароматы скошенной травы сбивают с ног. Вы мечтали бы о том, что принесут ваши странствия: прикосновении горячей терракоты, ночном небе дальних краев, неведомых цветах и каменном взгляде чуждых святых. Но если вы родились в Эслоктоне, в полях под бескрайним небом, вы можете представить себе лишь Кембридж – в лучшем случае.

– Кое-кто из моего колледжа, – смущенно говорит Кранмер, – слышал от кардинала, что ребенком вас похитили пираты.

Мгновение Кромвель непонимающе смотрит на богослова, затем растягивает губы в довольной улыбке.

– Как же мне не хватает моего господина! Теперь, когда он на севере, некому стало выдумывать обо мне небылицы.

– Так это неправда? – удивляется доктор Кранмер. – Видите ли, я сомневался, крещены ли вы. Боялся, что при таких обстоятельствах…

– Эти обстоятельства – выдумка. Иначе пираты раскаялись бы и вернули меня обратно.

– Вы были непослушным ребенком? – хмурит брови доктор Кранмер.

– Будь мы тогда знакомы, я поколотил бы за вас вашего учителя.

На миг гость перестает жевать; впрочем, он и раньше не особо налегал на угощение. А ведь где-то в глубине души Кранмер и вправду готов поверить, что я нехристь, и я бессилен убедить его в обратном.

– Скучаете по вашим ученым занятиям? – спрашивает он. – Наверняка ваша жизнь пошла кувырком после того, как король призвал вас на дипломатическую службу и отправил болтаться по бурным морям.