Чтение онлайн

Иной подход характеризует ряд философов, удаленных, в том числе и географически, от европейской традиции (В то же время более удаленные и замкнутые древнеиндийская и древнекитайская традиции развивают монолингвистический подход. Панини, в своем труде Astadhyayi, создает идеальный язык-эталон на монолингвистическом материале. Для средневекового Китая живые языки соседних народов также были малоинтересны [45, с. 155; 244].). Наиболее близкие к Европе, армянские философы средневековья опираются в своих концепциях как раз на различия между языками (Давид Непобедимый, Симеон Джугаеци – XVII в.). По мнению Г.Б. Джаукяна, у них не было «пренебрежительного отношения к языкам окружающих народов, в том числе и к языкам варваров» [45, с. 15]. Более поздние армянские мыслители с большим интересом, нежели модисты, упоминают различные языки. Тот факт, что и в европейской (но не латинской) Чехии греческий и чешский ставились выше латинского и немецкого, свидетельствует о том, что дело здесь не столько в географии, сколько в монолингвизме, основанном на родном языке. На периферии латинского языка, в то же время, с большей легкостью возникают именно полилингвистические взгляды. Армянин Григор Магистрос (XI в.), интересуясь различными языками в лингвистических целях, склоняется именно к полилингвистическому их восприятию, отмечая, что все языки имеют свои особенности, разные способы выражения одних и тех же грамматических значений. В этом числе он упоминает и отсутствие специальных грамматических форм для выражения этого значения, которое может адекватно передаваться и иными средствами [45, с. 28-29]. Позднее Мхитар Себастаци (1676-1749) отмечает, что все созданные богом языки, хотя первоначально все народы были одноязычны, имеют общие и разнящие их черты. Признание равноправности разносистемных языков характерно и для Махмуда Кашгарского (ок.1029-1038) [45, с. 133-134]. Равенство народов и языков подчеркивает и Константин Философ (Кирилл), отрицая избранность каких-либо языков и признавая необходимость перевода духовной литературы на понятный народный язык [45, с. 128-129]. Таким образом, расширение практического лингвистического кругозора влияет на эйдетическое восприятие соотношения общего/специфического в языке и языках, а в конечном итоге, и на теоретические – или прототеоретические – взгляды того или иного исследователя или течения лингвистической и философской мысли.

Позднее средневековье и Возрождение были связаны в Европе с пробуждением интереса к неклассическим языкам: вернакулярным (нормотетическая деятельность Данте Алигьери, трубадуры и грамматики-поэтики, предназначенные для обучения, переводы Библии и других канонических текстов на понятный народный язык) и экзотическим, попавшим в сферу интересов исследователей после великих географических открытий [45, с. 87, 102; 208-209]. Грамматики в этот период составлялись для практических целей, но и на уровне эйдетического знания можно обнаружить определенные воззрения на язык и на языки. В частности, типичным для эйдетического монолингвизма можно считать представление о превосходстве в том или ином смысле родного языка. Это имело место и в более древние эпохи, но на этот раз в роли эталона фигурируют не священные, а вернакулярные языки: «всекрасный и всевкуснейший армянский язык» для Вардана Аревелци (XIII в.), ирландский для ирландцев, чешский для чехов и т.д. [45, с. 11-12; 1991, 74; 165].

Первые теории сопоставления языков и перевода были, в сущности, основаны также на эйдетическом знании (Antwerpen, 1485). Автор исследовал signa vulgaria, идиоэтнические способы передачи набора грамматических категорий языка-эталона. Языком-эталоном в этом трактате выступала латынь. Здесь также наблюдается типичное соединение эйдетического универсализма с монолингвизмом, монолингвистический подход приравнивается здесь к универсальному. В то же время, пара языков в сопоставлении – это уже шаг по направлению к абсолютному идеалу. В качестве эталона иногда использовался и греческий, как, например, в трактате Осьмь честии слова, приписываемом Иоанну Дамаскину (XIV в.). В этом трактате абстрактные и обобщенные значения грамматических форм открывались путем сопоставления вернакулярного языка с греческим эталоном даже в случаях отсутствия соответствующего средства выражения. В частности, нулевая реализация формальных средств приводится как пример передачи артикля в безартиклевом языке. Наряду с нулем, приводятся и несобственно-грамматические средства, по современной терминологии, входящие в периферию соответствующего функционально-семантического поля. Одни из первых прототеорий перевода (в старой терминологии также называвшегося ‘метафорой’, ‘переносом’) были изложены и в Македонском кириллическом листке, и в Изборнике Святослава (1073). Опираясь на представление о том, что сейчас называется двойственной природой языкового знака, эта эйдетическая теория пыталась обосновать различия языков, как в плане выражения, так и в семантике.

Вторая типичная черта эйдетических прототеорий: божественный, универсальный, правильный язык противопоставляется языку людей. Казалось бы, это противоречит первой характеристике, т.е. монолингвизму, но средневековые и более поздние философы искали и находили вполне диалектичный выход из этого эйдетически-эпистемологического тупика.

Вплоть до XVIII века отголоски учения модистов во многом определяли черты протолингвистической, а точнее, лингвофилософской парадигмы. Однако отдельные ученые приходили к самостоятельным оригинальным концепциям как в рамках данной парадигмы, так и выходя за ее пределы, ‘предвосхищая’ некоторые современные взгляды. В этом смысле нельзя говорить о полном отсутствии оригинальной теоретической языковедческой мысли в эпоху позднего средневековья и Ренессанса. В то же время, говоря о целесообразности исторических экскурсов в современных лингвистических работах, не следует и преувеличивать значения подобных ‘предвосхищений’. В конце концов, каждый ученый в свое время оставался в рамках своей научной парадигмы, своей дисциплинарной матрицы, и сравнения, располагаемые на одной аксиологической шкале с современностью, неуместны. Хотя следует признать, что возвращение к старым работам интересно именно открывающимися в них ‘предвосхищениями’ (которые, быть может, заслуживают менее эмоционально-возбужденного слова: ‘параллели’). Кроме того, история развития научной мысли, саморазвитие науки в ее постоянном приближении к объекту своего исследования также подчинены определенным закономерностям, параллелизму подходов и мыслительных движений.

Один из вариантов ‘примирения’, диалектического объединения конкретного многообразия (в том числе, и языков) и общего – абстрактного – универсального – божественного можно найти в произведениях Николая Кузанского (1401-1464). В его концепции универсальное понятие абсолютного максимума, равного бесконечности, совпадает с понятием минимума; оба – и максимум, и минимум – понимаются им как трансцендентные пределы с абсолютной значимостью. Абсолютный максимум равен абсолютной единице, единству (unitas), т.е. минимуму [57, с. 51-58]. Во взглядах Н. Кузанского можно увидеть параллель современным континуальным иерархическим моделям мира и языка, концепциям о соотношении и совпадении противоположностей – континуального и дискретного – в природе, в познании, в языке: развертывание линии из точки, времени из мгновения, мира из сущности, свернутой в Боге, в божественном разуме [22, с. 59-67]. В соответствии с идеями Николая Кузанского, именование есть членение бесконечного мира рассудком: «Имена налагаются сообразно нашему различению вещей движением рассудка, который много ниже интеллектуального понимания». Далее, о рассудке говорится следующее: «единству в движении рассудка противоположено множество», что косвенно свидетельствует об осознании автором эйдетичной целостности, гештальтности наименования. Говоря о диалектичности концепции Николая Кузанского, Ю.С. Степанов отмечает, что в его книгах содержатся как неконтрастная, так и оппозитивная, т.е. контрастная теория значения [102, с. 52-53].

В слове, по учению Н. Кузанского, воплощается форма – душа вселенной. «Всякое звучащее тело слова – знак мысленного слова; причина всякого преходящего мысленного слова – вечное Слово, Логос» [57, с. 175]. Первообраз понятий нашего ума и символический прообраз вещей для Н. Кузанского – число. Число – это способ понимания, оно возникает из множественности единства, различие же способствует исчезновению единства. Душа – это самодвижущееся число [57, с. 408-410]. Строя парадигму соотношения божественного мира света (единство) и мира тьмы (инакость – Ср. понятие меона, т.е. несущего, непознанного, инаковости, тьмы вокруг света у А.Ф. Лосева), Н. Кузанский располагает реальные вещи между двумя полюсами этого континуума. Континуальная модель используется им и для определения универсального, точнее, градации, иерархии универсалий: общее всем вещам универсальное – не такое универсальное – более узкий вид – самый узкий вид, specialissima. «Единичность все индивидуализирует, вид специализирует, род обобщает, Вселенная универсализирует». Далее философ пишет о первичной и универсальнейшей природе во всем во Вселенной, во всех ее дискретных элементах: «единство каждой области, поглощенное континуумом инаковости таким образом, что оно не может существовать в простой абсолютности само по себе из-за недостатка актуальности или единства. Соответственно, соединение элементов неразложимо на простые элементы: разложение до простого начала дойти не может, да и сам простой элемент лишен способности актуального существования». Кузанский проводит при этом сравнение с буквами, слогами, речью [57, с. 231-232] (Ср. мнение В.В. Налимова об иллюзорном характере ‘атомов смысла’ [78, с. 217].). «Все мыслимые различия способов рассмотрения легчайшим образом разрешаются и согласовываются, когда ум начинает возноситься к бесконечности». Он возносится к невыразимому единственному слову, отражающемуся во всех словах как ‘бесконечная именительная сила всех имен’, «именуемое и имя совмещаются до полного совпадения в высшем интеллекте» [57, с. 394-395].

Двусторонность единицы, ее вхождение в континуум и содержание ею как единством в себе внутреннего континуума являются ключевой идеей Н. Кузанского: единство одного элемента заключается в актуальности других и собственная суть всякого элемента есть состав из элементов. «Точка недоступна для познания» [57, с. 234-236].

В языке Н. Кузанский видел единство природного рассудка. Различия языков имеют в основе единство, обоснованное природным наименованием, связанным с универсальной божественной формой, хотя само наложение имен и происходит по усмотрению.

Близки к воззрениям Н. Кузанского и взгляды Джованни Пико делла Мирандола: бог постоянно проявляется в мире, как единство во множественности – пишет он в трактате De ente et uno [22, с. 94-95]. Подобным же образом высказывается и Джордано Бруно: в его понимании «Единого» (Uno) совпадают единство и множественность, максимум и минимум (монада, атом). Разнообразие видов сводится к одному и тому же корню. И для Томмазо Кампанеллы универсалии, общие понятия возникают из разнообразных частностей, как обобщение сходных признаков предметов [22, с. 318].

Идея универсального божественного языка, как неартикулированного, немого в противовес артикулированному, дискретизированному языку людей разрабатывается и позже, например, у Джамбаттиста Вико (1668-1744). Исследование общих черт языков, дифференцировавшихся под влиянием ‘различий в климате’, выливается у Вико в Идею Умственного Словаря, который был бы предназначен для рассмотрения различных модификаций единой по существу идеи в различно артикулированных языках [17]. Так, в своих терминах, Вико выражает идею различного членения, артикуляции, дискретизации внешнего мира, природы различными народами на общей идеальной основе.

Учение Джамбаттиста Вико можно считать переходным уже к следующей эпохе, к эпохе рационализма. Оно как бы обобщало достижения прототеоретической мысли эпохи модистов и эйдетические воззрения первых контрастивистов, лингвистов-практиков. Последние, в своих трудах по типу harmonia linguarum (Это - традиция, восходящая к сопоставлению канонических библейских текстов и их переводов на европейские языки, прослеживается в работах Элиаса Гуттера, Этьена Гишара, в трудах по универсальной грамматике XVII-XVIII веков. Этот прием возрожден и в современной лингвистике [51]) опирались на эйдетический монолингвизм идеи о происхождении всех языков из еврейского или из библейского праязыка. Так, Теодор Библиандер декларировал свое намерение писать «о происхождении языков (de origine linguarum), которому еврейский является всеобщим исходом и прародителем (omnium princeps et parens)».

Для Конрада Геснера, автора Mithridates, De differentiis linguarum, включающего параллельные переводы Oratio Dominica на ряд языков, смешение языков, linguarum confusio, или sermonis confusio, выступало как большое несчастье для рода человеческого, первоначально говорившего на одном языке.

Элиас Гуттер в своем труде, написанном уже не на священной латыни, а на вернакулярном, немецком языке посредством Dictionario Universali (а это, по сути, та же Harmonia Linguarum) ищет основания всех языков для улучшения их преподавания в церквях и школах. Methodo Harmonica & Symmetrica включает в себя параллельные тексты Ветхого Завета на шести языках и Нового Завета на двенадцати языках.