Чтение онлайн

На трибуне командующий Третьей армией, руководители губкома партии большевиков и Совета депутатов.

Ораторы охрипли. Дальние их не слышат. Но жесты дополняют обрывки слов, и смысл речей понятен: не пустить Колчака к Вятке.

После митинга комсомольский отряд по Спасскому спуску направился на пристань. У конторки густо дымил ожидавший комсомольцев пароход.

С погрузкой не медлили. По трапу потянулись безусые с зелеными котомками парни. Среди них Женя видела знакомых и грустно улыбалась им. Она пробилась сквозь толпу провожающих ближе к перилам трапа.

— Чардымова, не вешай нос! — крикнул с палубы командир комсомольского отряда и подмигнул: — Будь умницей!

Женя подняла глаза: «Поехал на фронт, сияет, как именинник и острит, чернявый».

Пароходный гудок дважды рявкнул и во всю медную глотку протяжно заорал.

Трап убрали. Захлопали плицы колеса, вспенив воду. Борт парохода начал медленно отходить от дебаркадера.

В этот миг Женю кто-то крепко обнял, прижался лицом к ее мокрой щеке и тут же прыгнул на удаляющийся борт парохода. Женя вскрикнула, зажмурила глаза. Но десяток сильных рук вцепились в смельчака.

— Аркашка? — прошептала Женя, не зная, радоваться ей или огорчаться.

А пароход уже плыл по широкому плесу, уменьшаясь с каждой минутой.

Николай не уходил с горы, пока пароход не исчез за поворотом.

«Остался один. Все товарищи уехали с оружием защищать республику, а я что? Хуже их? Черт побери! Не дам теперь покоя военкому! Орать буду, а не отпустит — удеру, как Аркашка».

И в кабинете военкома ему пришлось орать и чертыхаться, убеждать и доказывать человеку в кожанке, что он, Ганцырев, не трусливый суслик, что ему стыдно перед товарищами.

Военком предложил ему стакан воды. Николай отказался и в упор уставился на начальника, ожидая ответа.

— Кипяток ты, Ганцырев. Ну, что с тобой делать? Пожалуй, убедил. Пойдешь помощником командира разведки полка. 24 часа на сборы. Твою руку, помкомразведки.

Вечером Николай полетел к Наташе. Она ждала его у окна и тотчас же вышла за ворота.

— Почему ты так удивленно разглядываешь меня, точно видишь впервые? — спросила девушка.

— Любуюсь тобой, твоим белым платьем. В нем ты похожа на невесту.

Наташа ласково улыбнулась:

— Я для тебя надела — это мое любимое. Куда пойдем?

— Куда глаза глядят. С тобой везде хорошо.

Тесно рядышком они пошли по высокому берегу к пристани. С реки дул влажный ветерок. Внизу летела зигзагами белая птица, падала на волну и взмывала с жалобным криком.

— Съездим-ка за реку, — предложила Наташа и, держась за его руку, стала спускаться с горы.

Паром перевез их на противоположную сторону. Молчаливые, они медленно пошли по дороге.

— Наташа, завтра я уезжаю.

— Я знаю от Кати, что уезжаешь, — глухо ответила она.

— Ты очень дорога мне. Ты совсем своя, родная. Так хочется сказать об этом и боюсь, что не сумею, не найду слов.

— А ты не ищи. Я все чувствую и без слов. И мне хорошо и тревожно от этого.

Он благодарно пожал пальцы девушки. И так, держа друг друга за руку, шли они по дороге, не замечая ни встречных, ни обгоняющих прохожих. С лугов, с опушки соснового бора сладко пахло травой, нагретой солнцем.

— Мне будет трудно не видеть тебя. Очень трудно, Наташа. Как хочется, чтобы и тебе было так же тоскливо без меня. Прости, пожалуйста, за откровенность.

Наташа наклонила голову, приостановилась, слушала его слова, как музыку, и в уголках ее губ дрожала улыбка, чуть заметная и странно противоречащая тому, что сейчас происходило, — настроению расставания, может быть, навсегда. Ответила она, погасив улыбку, приглушенным голосом:

— А мне уже тоскливо, Коля. Милый, ведь ты один у меня такой. Я буду ждать твоих писем, писать тебе. Береги себя там.

— Спасибо, Наташенька. Верю, — ответил Николай. Но он заметил эту ее скользящую улыбку, и ему стало еще больнее.

В сумерках они возвратились из города. По улице Коммуны с песней и пылающими факелами шла колонна молодежи.

В саду «Аполло» на площадке танцевали с парнями в военных гимнастерках веселые девушки.

— Если хочешь покружиться, иди, я подожду. Ну, Наташа? — умоляюще попросил Николай.

Наташа покачала головой, вздохнула.

В саду появился военный комсомольский патруль. Оркестр заиграл марш. Все заторопились по домам.

Николай проводил Наташу до знакомой калитки.

— Давай попрощаемся. Не приходи меня провожать. Мне, как и Федосу, смертельно тяжело расставаться с близкими. Но, дай слово, что придешь встречать, если…

Он не договорил, целуя ее руки, прижимая ее ладони к своему лицу.

Наташа обняла его шею и долго не отпускала.

Потом он остался один и ждал света в Наташином окне. Ждал напрасно. Окна веретинского мезонина слепо пялились бельмами занавесок. В заулке было мглисто и тихо.

Николай почувствовал тоскливую усталость и побрел домой.

«Все ли я сказал ей? — спрашивал он себя. — Не сказал, что буду в разведке. Может, зря не сказал? Больше бы тревожилась, чаще писала. Нет. Пусть не знает».

На другой день во дворе военкомата толпились родственники и знакомые. Пришли Ганцыревы, Федос, Женя.

На двор, сияя медными трубами, вышли полковые музыканты. С винтовками, вещевыми мешками за спиной, выходили и строились красноармейцы. Щеголевато одетый командир батальона с парабеллумом на бедре, затянутый бурым ремнем, крикнул:

— Батальон, смир-но! На карра-ул!

Оркестр грянул марш.

Из дверей казармы вынесли развернутое полковое знамя. Рослый знаменосец и по бокам ассистенты с обнаженными шашками четким торжественным шагом прошли вдоль фронта. На алом полотнище из золотых букв слова: «Вперед на Урал, на Колчака! Смерть тиранам!»

У Николая захолонуло сердце. К глазам от волнения подступили слезы.

После краткого митинга батальон под оркестр двинулся на вокзал.

Товарный поезд для погрузки стоял на первом пути. На вагонах висели призывы: