Чтение онлайн

– Юрков – страшный человек, – предупредила Дронго женщина, – его боятся в банке все, по-моему, даже президент опасается. Но терпит.

– Ваш президент – очень известный в России человек. Раз он терпит Юркова, значит, он ему нужен.

– Возможно, но Юрков имеет очень большую власть в банке, он единственный, кто имеет такую же охрану, как у президента банка.

– Вы меня убедили. Завтра пойду к нему в гости. – Дронго посмотрел на часы. – Уже первый час ночи. Можете идти спать. А мне принесите какую-нибудь книгу.

– Вы не будете спать? – спросила женщина.

– Нет, я не хотел бы вас беспокоить. Мне и здесь совсем неплохо.

– Как вам будет угодно. – Она поняла, что он все-таки не доверяет ей, решив дежурить на кухне. – Книжный шкаф в столовой – можете выбрать себе книгу сами, по вкусу. Спокойной ночи, – встала она.

– Спокойной ночи, – поднялся и он. – Если разрешите, я пройду в столовую, выберу книгу.

– Да-да, конечно. – Она уже протирала стол.

В столовой действительно стоял большой книжный шкаф. Он начал смотреть книги. Они всегда говорили ему больше о хозяине квартиры, чем любые слова. Здесь были Боккаччо и Сервантес, Рабле и Золя. Дронго обратил внимание на потертые тома четырехтомного собрания Хемингуэя, несколько книг Франсуазы Саган, Эрве Базена, Поля Вилара, Робера Мерля. Он взял с полки неизвестного ему прежде Робера Андре и вернулся на кухню.

Его взгляд наткнулся на блестящий эпиграф, который Андре взял к своей повести «Дитя-зеркало». Это были слова Марселя Пруста из «Узницы»: «Когда мы достигаем определенного возраста, душа ребенка, которым мы прежде были, и души усопших, от которых мы происходим, принимаются щедро одаривать нас своими сокровищами и своей злою судьбой…»

Заинтригованный изящной прозой знаменитого французского критика и писателя, он не услышал, как на кухне снова появилась Татьяна Николаевна. На этот раз она была в халате.

– Что вы читаете? – улыбнулась она.

– Робера Андре. Никогда не слышал про такого, – показал он книгу хозяйке. – Мне нравится его стиль, хотя я прочел еще совсем немного.

– У меня дочь всерьез изучает французскую литературу, готовится стать переводчицей с французского языка, – пояснила Татьяна Николаевна. – А у вас хороший вкус.

Только теперь она поверила в его рассказ про Реваза и Ларису. И поняла, что была не права, подозревая Дронго в недоверии.

– Может, вы ляжете в столовой? Я постелю вам на диване, – шепотом сказала она: дверь в спальню и смежную с ней детскую комнату была открыта.

– Мне действительно не хочется спать, – покачал он головой. – Если вас будут расспрашивать, расскажете все как было. Только добавьте, что я вам угрожал, привезя сюда.

– Они не поверят. Все знают, что я ничего не боюсь.

– Так уж ничего?

– Русакова тоже не боюсь, – неправильно поняла его иронию женщина, – мы с ним только обедаем. Все его попытки сблизиться еще больше я отвергала.

– Я не имел в виду этого болвана.

– Я тоже.

Они снова помолчали. Она встала и, закрыв дверь, вернулась на кухню. Громко тикали часы.

– Кофе хотите? – спросила женщина чуть громче.

– Лучше чаю, – попросил он.

Она, кивнув, поставила чайник на огонь.

– Сама я в молодости тоже мечтала стать переводчицей, самостоятельно изучала французский. Но вообще-то я экономист по профессии. Всю жизнь работала на оборонном заводе. Только в последние годы, когда стало совсем трудно, пошла в коммерческий банк. Там работает сестра нашей соседки. Она и рекомендовала меня. Сейчас работаю в ее отделе.

Чайник начал потихоньку закипать. Она прибавила газа, усилив огонь, и зябко поежилась.

– Мне стало ясно, что вы ничего не боитесь, еще тогда, в ресторане, – улыбнулся он. – А кого из французских писателей вы любите больше всего?

– В молодости перечитывала Мопассана и Золя. Но больше всех нравилась Саган. Начало семидесятых годов, когда мы кончали школу, было временем ее триумфа. Мы зачитывались ее вещами. «Любите ли вы Брамса?» – тогда мне казалось, что ничего лучше написать нельзя. А из поэтов, конечно, Бодлер и Аполлинер. У меня даже есть томик Аполлинера. Десять лет назад я купила его за сумасшедшие деньги, отдав целых пятьдесят рублей. Мы чуть не остались голодными из-за Аполлинера, но дочери своей я читала его вслух; может, поэтому она полюбила французскую литературу.

Она прошла в столовую и вернулась с небольшой книгой в руках. Дронго узнал этот изящный переплет. Книга действительно была редкостью и была издана в восемьдесят пятом тиражом всего десять тысяч экземпляров.

Татьяна Николаевна наугад раскрыла книгу и прочла первые строчки:

Он слушал стихи хорошо знакомого Аполлинера, будто до этого не знал их. Женщина продолжала тихим голосом:

На последнем абзаце она запнулась, и вдруг, к ее огромному удивлению, он закончил за нее:

Она закрыла книгу, поднялась, подошла к нему, глядя в глаза.

– Вы знаете это стихотворение?

Он тоже встал.

– «Мост Мирабо» – одно из самых известных стихотворений Аполлинера.

Она глядела ему в глаза минуту, другую.

– Поцелуйте меня, – попросила она.

Он наклонился, касаясь губами ее щеки. Более целомудренный поцелуй трудно было представить.

Она усмехнулась:

– Спасибо.

– Не обижайтесь. – Оправдываться в такой ситуации было глупо и как-то смешно. – Просто мне трудно решиться на что-то большее. В соседней комнате ваш сын. Но я и сам довольно нежданный визитер.

Она чуть приподнялась на цыпочках и поцеловала его сама.

– Ну, все, – сказала она, – будем пить кофе. Да, совсем забыла, вы же хотели чай.

Томик Аполлинера так и остался лежать на столе. Она налила ему чаю, себе крепкого кофе. Пили они снова в молчании, но на этот раз тишина была более многозначительной.

– Я все-таки постелю вам в столовой, – поднялась женщина.

– Хорошо. – Он чувствовал себя неловко – как насильник, забравшийся в чужую квартиру.

Она вышла в спальню, прошла в столовую, и несколько минут было слышно, как она раскладывала диван, стелила постель, взбивала подушку.