Чтение онлайн

Социально-психологический материк, ока­завшийся перед белорусским писателем, вернее, выбранный им для внимательного рассмотрения, вряд ли мог быть достаточно хорошо понят при создании одной лишь апробированной литературной «модели» нравственного выбора. Она, как заметил читатель, разработана в книге четко и убе­дительно, чтобы войти в общую систему авторских аргументов в разговоре о «гипер­бореях» недавнего прошлого и вовсе на­стоящего: идеи, поднимающиеся над чело­веком, живы.

«Каратели» — книга, последовательно раз­облачающая саму философию фашизма.

...Меняются или видоизменяются со вре­менем вопросы, которые человек обращает к окружающей действительности. Мы чаще задумываемся над философией жизненных явлений в их полноте и сложности. Лите­ратура помогает нам в этом, стремясь отра­зить изменения в нашем сознании, стремясь к тому, чтобы и художественною поиска коснулось существо этих изменений.

Иногда полезно вернуться не только к прочитанным книгам, но и к былым литера­турным спорам.

11 апреля 1979 года «Литературная газе­та» под рубрикой «Два мнения» провела обсуждение романа Нодара Думбадзе «За­кон вечности». Статья Алексея Кондрато­вича называлась «В стиле «ретро», ответ Галины Кузнецовой «Сегодня и всегда». Из названий, в общем, ясно, кто как оценил роман.

Коснувшись сюжетных линий, характери­стик, мироощущения героев «Закона вечно­сти», автор статьи «В стиле «ретро» писал: «...оказывается, достаточно условен весь ро­ман, и не пора ли нам принять это во вни­мание? Условность нынче в моде и энергич­но наращивает себе цену: это, мол, вам не набившая оскомину описательность или близорукий бытовизм, очеркизм и т. д. Условность претендует на философичность и поскольку все-таки побаивается совсем уж расстаться с понятием «реализм», то хочет предстать в виде некоего особого, высшего типа реализма. И эпитеты, подо­бающие этой «высоте», уже подыскивают­ся: ну, скажем, «синтетический реализм». Реализм, так сказать, философски (читай еще — современно!) осмысливающий дей­ствительность и соответственно этому ос­мыслению ее отражающий».

Подверглись сомнению и слова, сказан­ные в финале главным героем, журнали­стом и писателем Бачаной Рамишвили (...Душа человека во сто крат тяжелее его тела... И потому мы, люди, пока живы, должны стараться помочь друг другу, ста­раться обессмертить души друг друга: вы — мою, я — другого, другой — третьего, и так далее, до бесконечности... Дабы смерть че­ловека не обрекала нас на одиночество в жизни...): «Обидно, что философский корень (или камень?) оказывается таким простень­ким. У каждого под ногами лежит. И надо было его еще искать? Вместо того чтобы писать реальную и сложную жизнь без сим­волических фокусов?»

Трудно сказать, в какой мере вдохнов­ляет писателей такая критическая требова­тельность. В статье Г. Кузнецовой резонно сказано и о своеобразии художественной манеры Н. Думбадзе, и о праве писателя на эксперимент, и о том, что в романе сколько угодно примет и проблем как раз реальной и сложной жизни современной Грузии. И вывод: «Вечные истины наполняются большим содержанием самими людьми»,— свидетельствует о верном понимании специфики мышления грузинского про­заика.

Есть, однако, вопрос, который далеко не исчерпывается достоинствами и недостатка­ми популярного романа: почему он привлек широкое читательское внимание? Что в нем задело, обеспокоило сознание читателя?

И еще: если вызвавшее полемику произ­ведение — факт литературы, то какое явле­ние за ним скрывается?

Не всегда легко определить, почему на­чинает казаться особенно ярким название книги, писательское имя; еще труднее най­ти глубинные причины усиленного звучания той или иной национальной литературы ря­дом с другими, не менее развитыми, нe менее богатыми на талантливые произве­дения.

Грузинская советская литература всегда заявляла о себе темпераментно и сильно. Но, пожалуй, ее участие в общесоюзном литературном процессе никогда не было столь заметным, как в последние годы. Раньше читатель в первую очередь с ра­достью различал имена своеобразных поэ­тических дарований Грузии; теперь настал час грузинской прозы. В нынешнем обиходе широкой аудитории — к произведения Но­дара Думбадзе, постоянно заставляющие говорить о себе, и роман Чабуа Амирэджиби «Дата Туташхиа», завоевавший шумный и прочный успех, и исторические романы Отара Чиладзе, сразу же вызвавшие напряженный читательский интерес, и еще имена и книги...

Феномен грузинской прозы как тако­вой мог, кажется, вызвать больший кри­тический интерес. Мы много и хорошо го­ворим о многонациональном характере на­шей литературы, но постоянно ли он берет­ся в расчет нашей критикой?

И коллегами-критиками, и автором этих заметок уже не раз отмечалось, что Бачана Рамишвили, герой «Закона вечности», по­явился очень вовремя Жизнь литературно­го героя отразила трудные конфликты в республике, где ведется решительное оздо­ровление общественной атмосферы Очевид­но, что такие книги сами активно вмеши­ваются в общественные процессы, в актуальные споры своей аудитории. Очевидно и то, что одна лишь социальная актуаль­ность не обеспечила бы роману столь заин­тересованного приема и в Грузии, и далеко за ее пределами.

Жесткость, неуступчивость в вопросах принципиальных соединяется в Бачане с поистине безграничной способностью ве­рить в человека и делать для него добро. Такое свойство натуры, такой способ буд­ничного осознанного движения по действи­тельности неизбежно порождает внутрен­ние конфликты, боль, растерянность, зато и натура предстает живой с ее высокой нравственностью. Зато человеческий смысл деятельности Бачаны никогда не те­ряется из виду.

Писатель поставил себя в нелегкое поло­жение, не только рассредоточив свое ощу­щение действительности в атмосфере, в по­вествовательной «ткани» романа, но и прежде всего впрямую наделив им глав­ного героя. Бачана и поступает решитель­но, и много думает, и рассуждает о жизни, не уклоняясь от острых вопросов. Некото­рые характеристики его могут, наверное, воззвать к спору, но у романа есть подлин­ный герой.

Он подчас кажется идеалистом в этом далеко не идеальном мире. Его суждениям и мыслям свойственны чистосердечие и простодушная наивность, скрывающие, впрочем, несуетное отношение к жизни.

«Чтобы освободиться от скверны, оказы­вается, все-таки надо верить. Не знать, не понимать, не действовать, а именно ве­рить»,— сказано в цитировавшейся уже ста­тье А. Кондратовича. Что поделаешь, есть люди, есть литературные герои, которым нужна кроме рационально выверенного дей­ствия еще и вера в то, ради чего они жи­вут. Стоит ли на это сердиться?

И не лучше ли присмотреться к герою, увидеть неслучайность его появления?

«Закон вечности» — роман современный. Там кипит сегодняшняя жизнь большого го­рода, там бурлят страсти, вызванные ны­нешними проблемами. Но обшие особенно­сти развития литературы на определенном временном отрезке сказываются на смысло­вом звучании самых разных произведений, независимо от их тематики.

Заметна эволюция, пройденная за послед­ние годы грузинской исторической про­зой.

Есть признанная классика грузинского исторического романа, например, «Давид Строитель» и «Десница великого мастера» Константинэ Гамсахурдиа. Читать эти вещи интересно и поныне из неторопливого, не­суетного повествования встает далекая эпо­ха со сложными междоусобицами, подвига­ми ратоборцев и зодчих, тяжким дви­жением людских масс. Одно слово: История.

В романах К. Гамсахурдиа есть многое, способное вызвать интерес у любителя ис­тории. Но они, изображая множество судеб и проявляя озабоченность историческими судьбами нации, не очень интересуются судьбой, характером, единственностью од­ного человека, личности. Парадоксально? Однако царь Давид, прозванный Строите­лем, запоминается в бесконечных государ­ственных заботах и детально воссозданных войнах за единство Грузии. Несчастная лю­бовь, пронесенная им через всю жизнь, вряд ли поможет нам понять человеческое, нравственное своеобразие исторического лица. Других же, «нефункциональных» проявлений характера Давида в романе практически нет... Что касается зодчего Арсакидзе в «Деснице великого мастера», то он окружен таким числом действующих лиц, а среди них столь важное, данное со многими подробностями, как царь Георгий, «меч мессии», что поневоле придешь к вы­воду: биография, легенда — удачный повод для показа, раскрытия исторической эпохи, важного этапа национальной истории.