Чтение онлайн

Очень похоже построены и две первые книги известной всесоюзному читателю «Грузинской хроники XIII века», написан­ной Григолом Абашидзе: романы «Лашарела» и «Долгая ночь». Присутствует история обстоятельств, дат, сражений, дворцовых интриг, но не предусмотрена история взле­та и сомнений, озарений и падения челове­ческого духа. Это не упрек. Это констата­ция того, что писатель следовал вполне определенным правилам исторического по­вествования. В книге третьей, романе «Цотнэ, или Падение и возвышение грузин», он эти правила решительно сломал.

Романист самозабвенно пишет ушедшие времена, а времена нынешние — иногда от­крыто, иногда исподволь — направляют ру­ку романиста.

Напомню очевидное: литература послед­него времени, отражая существенные сдви­ги общественного сознания, демонстрирует пристальный, растущий интерес к миру че­ловеческой личности, ее духовному потен­циалу и нравственности. Индивидуальное в человеке открывает свои глубины, взывая к познанию. Не потому ли в трактовке про­блемы «Я и Время» чувствуется столь силь­ное ударение на «Я»? Личная ответствен­ность перед временем — вопрос вопросов... Человек XIII века, одишский правитель Цотнэ Дадиани дает нам в романе Г. Абашидзе пример такой ответственности, ощущаемой всем его незаурядным естеством. Он убеж­дает своей жизнью, что в неустанных тру­дах на благо государства и народа спосо­бен человек черпать истинное удовлетворение. Он достигает подлинного нравственного взлета, когда, мгновенно собрав все ду­шевные силы, без колебаний идет на пытки и муки, чтобы до конца разделить судьбу других участников антимонгольского заго­вора или своим самопожертвованием убе­дить монголов в невиновности заговорщи­ков. Этот ясный выбор в трагическую ми­нуту, эта жертва ломают каноны здравого смысла, однако есть в них непреходящий духовный, созидательно-личностный смысл.

Речь идет о годах монгольского ига в Гру­зии, но, когда романист пишет: «Нет хоро­шего и плохого времени. Время бывает та­ким, какого достойны вышедшие на его арену люди»,— он касается проблемы сколь важной, столь и непреходящей, способной обрести глубинную актуальность.

От романа-эпопеи, романа-панорамы три­логия «Грузинская хроника XIII века» дви­галась к роману-судьбе, если использовать принятые сегодня определения. Даже эта жанровая переориентация трилогии лишний раз доказывает, что литература о прошлом находится, не может не находиться в русле общего литературного движения.

Цотнэ — не просто хороший, нравствен­ный человек и мученик во имя благородной идеи. Он идеалист и романтик в сфере нравственности, свободно перешагивающий через свои материальные, житейские инте­ресы. Он откровенный образец для подра­жания, что подчеркивается безусловной «житийностью» романа. Но ведь была у писателя какая-то внутренняя нужда в соз­дании героя именно таких, идеальных ка­честв, способного возвыситься над житей­ской суетой ради высокого идеала, ради укрепления в народе, в нации веры в не­победимость добра? Не такой ли герой был необходим национальной читательской аудитории именно в недавние, послед­ние годы, не вызвала ли его к жизни все­гда впитываемая литературой общественная потребность?

Как видите, Бачана Рамишвили, принци­пиально возвышенный над бытовой сторо­ной жизни, вовсе не одинок в современной грузинской прозе. А ведь мы не сказали еще о Дате Туташхиа, литературном герое, чье имя стало нарицательным в Грузии, правдоискателе, органически чуждом мел­кой корыстной суеты...

Можно предположить, что герой-идеа­лист, бессребреник и романтик, не чуждый эмоциональных крайностей в выражении своего нравственного кредо, вобрал некото­рые черты национального характера. Полу­тона исчезают, если налицо страстное отно­шение человека к действительности. Пре­дельное бескорыстие — реакция на удушаю­щий меркантилизм... Литература отозвалась на происходящие в Грузии перемены не только разоблачением, публичным осужде­нием подпольного предпринимательства, ис­сушающего душу практицизма, поражающе­го нестойких делячества, но и поэтизацией героя, способного стать живым нравствен­ным примером для читателя, убедить его, что в нем должны открыться, заявить о се­бе и высокое чувство, и озабоченность об­щим делом, и гражданская совесть. При­том в нравственной взыскательности героя грузинской прозы нет душевной сухости, мировосприятие его естественно, органично, целостно. Это помогает смягчить впечатле­ние, оставляемое подчас некоторым избыт­ком пафоса.

Проблемы нравственности, решаемые раз­ными национальными литературами, могут быть очень схожими, особенно если над словом работают люди одного социального опыта. Чем резче своеобразие (в том числе и национальное) в подходе к этим пробле­мам, тем богаче их всеобщее звучание — закономерность, открытая давно.

Приключения Даты Туташхиа из романа Чабуа Амирэджиби — это, конечно же, при­ключения мятущегося, мятежного духа, привлекательность которых нет нужды до­казывать. Может быть, неотразимость обая­ния Даты в его готовности служить истине, презирая житейские блага, в его покоряю­щей внутренней свободе? А может, благо­родный разбойник доказал своей бесконеч­ной одиссеей, что нет жизненных обстоя­тельств, оправдывающих душевную лень, равнодушие, примирение со злом, нрав­ственную глухоту?

Абраг — не только еще один идеалист в сфере нравственнрсти, он при всех своих ошибках герой идеальный или почти иде­альный.

Не тоску ли по такому герою пытается удовлетворить современная грузинская проза? Несколько наивную, возможно, про­стодушную и во всех случаях не истребимую читательскую тоску?

Чем стремительнее ритмы жизни, тем острее для нас необходимость спокойно и сосредоточенно всмотреться в теку­щую действительность, в самих се­бя; чем рациональней и выверенней образ жизни, тем сильнее тяга к раскован­ному самовыражению; чем прагматичнее современник, тем понятнее его желание стать свидетелем свободного, не отягченно­го бытом душевного полета, обрести уве­ренность, что такой полет вполне возмо­жен...

Герой грузинской прозы вовсе не оторван от грешной земли, и проблемы он решает вполне реальные и важные для любого чи­тателя, где бы он ни находился. Бачана Рамишвили, не раздумывая, не колеблясь, по­ступает согласно своим убеждениям, но это не проявления некоего инстинкта, пусть даже и социального, а мужество и точная выверенность гражданской позиции. Для Бачаны чаще всего не так уж трудно по­нять, где свет, а где тень, где добро и где зло, сторона жизни выбрана им давно и навсегда, вот только движение по этому вполне ясному пути требует предельного напряжения сил.

И Цотнэ Дадиани, как уже говорилось, не знает колебаний, добровольно принимая на себя участь бунтующих соплеменников. Роман Г. Абашидзе — о жизни, которая вся была подготовкой к решительному и, как выяснилось, историческому шагу одишского правителя. Даже зная, что есть добро и ис­тина, учиться следовать им приходится всю жизнь.

Проблема выбора и пути своеобразно преломилась в романе «Дата Туташхиа».

Дата — одинокий искатель истины. Отчас­ти причиной тому его характер, отчасти от­торгнутая от общества жизнь абрага. Да и автору крайне важно показать значение ин­дивидуально, самостоятельно обретенного человеком нравственного опыта. В полном соответствии с логикой своего мировоззре­ния Туташхиа отказывается примкнуть к революционерам, хотя, бесспорно, сочувст­вует им и во время восстания в тюрьме без колебаний становится рядом с ними.

Не станем обвинять Дату в индивидуализ­ме— это было бы несправедливо. Весь ход повествования-притчи подвигает к мысли, что истину, как бы проста она ни была, каждый человек открывает для себя сам и делает нравственный выбор сам и он не вправе заслоняться от действительности ни опытом предшествующих поколений, ни ми­ровоззрением, которое выработали окру­жающие его люди. Именно эта мысль, чья актуальность не требует доказательств, укрепляет конструкцию романа.

Иногда герой напоминает медика, который испытывает на себе новое лекарство. Он ведет эксперимент самоотверженно и бес­страшно, только проверке каждый раз под­вергается вновь найденное средство изле­чения людей от тяжких нравственных не­дугов.

В самом начале своих скитаний Дата чи­стосердечно помогает людям нищим и обез­доленным, отставному солдату и его жене, чтобы с удивлением убедиться, что те, раз­богатев, угнетают более слабых и только сеют новую зависть там, где ее и раньше было достаточно... Туташхиа всегда берет нравственный постулат, кажущийся элемен­тарным, очевидным, не требующим доказа­тельств, и начинает искать эти доказатель­ства. И попадает из одного трудного поло­жения в другое.

Казалось бы, что может быть естествен­нее, чем разъяснить людям, попавшим в унизительное положение, причину их со­стояния, помочь им распрямиться? Так и поступает Дата, увидев, как в дальней «святой» обители ханжа и святоша Сетура нещадно эксплуатирует своих подопечных, жалких бедняков. А завершается благое вмешательство Даты в чужую жизнь нещад­ным его избиением, и бьют его как раз те, к кому он шел с открытым сердцем.