Чтение онлайн

В такие моменты, как сейчас, Энрисса думала, что верный военачальник обходится ей дороже, чем она может себе позволить. Наместница, так же, как и Тейвор, хотела иметь в своем распоряжении сильную армию, считала, что от дворянских дружин больше вреда, чем пользы, но ставила только реальные цели, в то время как фантазии ее племянника заходили слишком далеко. Энрисса боялась, что гоняясь за зайцами, Тейвор упустит ворующую кур лисицу.

— Но!..

— Никаких «но», если вы настаиваете, что ваши катапульты безопасны…

— Совершенно безопасны, ваше величество! Я сам присутствовал при сотне выстрелов!

Энрисса продолжила фразу:

— Тогда случившееся — ни что иное, как покушение на мою жизнь и жизнь членов Высокого Совета.

Бледность Тейвора приобрела пугающий зеленый оттенок. Покушение на наместницу — смерть на месте. Энрисса загнала его в угол: или он признает, что его любимое детище опасно для окружающих, или отправляется на эшафот. Или в изгнание, если наместница вспомнит о родственных узах.

— Вы правы, ваше величество. Эти орудия могут быть опасны. Мы не сумели отлить цельный ствол, а склепанный из полос может взорваться под давлением. Но если вы позволите продолжить работы, — Эльн сделал последнюю попытку.

— Не позволю. Я не хочу рисковать жизнями своих подданных. Разговор закончен, граф, а деньги, потраченные на это чудовище, вы возместите из своих доходов. А сейчас проводите нас вниз.

Уже садясь в карету, Илана улыбнулась Иру:

— Поздравляю, магистр. Этот взрыв пришелся как нельзя кстати для блага ордена Дейкар.

— Этот взрыв пойдет на пользу и ордену Алеон.

— Поэтому я ничего не слышала и не видела. Счастливого пути, магистр! — Белая ведьма захлопнула дверцу кареты.

Маленькая Саломэ всегда знала, что отличается от прочих детей. Это не делало ее жизнь хуже: у нее была мама, всегда спокойная, с теплыми ладонями и ласковым голосом, был отец — самый сильный и смелый. Была своя комната на втором этаже, под черепичной крышей, с большим круглым окном и скошенной стеной. Была зеленая лужайка, с бархатной травой, пересыпанной желтыми одуванчиками, издали похожими на цыплят, родник, с пронизывающе-холодной водой — пить ее мама не разрешала, чтобы не застудить горло, но можно было опустить в воду кончики пальцев, а потом слизывать с них прозрачные капли. Была лошадь, маленькая лохматая лошадка, со смешно оттопыренными губами, а в клетке жили кролики, голубоглазые, с коричневыми ушами. Саломэ не скучала, хотя никогда не играла с другими детьми. Она их даже не видела, только знала, что и в деревне, и в замке живут мальчики и девочки, со своими папами и мамами. Но ей туда было нельзя. Никто не должен был знать, что она дочь графа, потому что у папы была жена. Сейчас она уже не могла вспомнить, когда именно узнала, почему отец уезжает от них вечером и никогда не остается на ночь, почему ей нельзя выходить из своей комнаты, когда к маме приходят крестьяне за травами, или молочница приносит молоко. Но в свои шесть лет Саломэ не сомневалась — все, что у нее есть, все, что ей дорого и важно, начиная от мамы, заканчивая фарфоровой куклой, могут забрать злые люди. Люди, для которых важно, чтобы все было по правилам. Поэтому она и не стремилась покинуть свой маленький мир, и вовсе не материнский запрет удерживал девочку в пределах лужайки. Все остальные люди существовали где-то за гранью ее осознания, как смутная угроза благополучию, досадная помеха, удерживающая отца далеко от дома, расстраивающая маму. Она не огорчилась бы, проснувшись однажды утром и обнаружив, что во всем мире остались только трое: она, мама и папа. Тогда они бы жили все вместе. Однажды она даже рассказала о своей мечте маме, пожаловавшись, что не знает подходящего заклинания. Но мама расстроилась, и долго объясняла девочке, что все люди разные и нельзя вот так сразу желать всем смерти. Саломэ не понимала: смерть — это когда курице сворачивают шею, чтобы сварить суп, а она просто хотела, чтобы все люди пропали и перестали им мешать. Спорить она не стала — мама, наверное, лучше знает, но мечтать не перестала. А однажды отец приехал не один: он привез с собой маленького мальчика, рыжего, как лисья шубка, и с разноцветными глазами — один был карий, а второй — зеленый, и сказал, что это младший брат Саломэ, Арьен. Поначалу Саломэ не знала, что ей делать — играть с другими детьми она не умела, но мальчик оказался весьма бойким, и уже через час девочка с воодушевлением носилась по лужайке, пытаясь поймать шустрого братца, а потом показывала ему свою лошадь и кроликов. Арьен фыркал, что такие лошадки — для девчонок, а ему отец подарит боевого коня, черного, с белой гривой и они вместе поедут на войну и всех победят. Что такое «война» Саломэ не знала, родители ей не рассказывали, но из путаных рассказов Арьена она сумела понять, что это что-то очень интересное, и что их папа любит воевать, но Саломэ он на войну не возьмет, потому что она девчонка.

Ланлосс выглянул в окно — дети, набегавшись вволю, мирно беседовали, развалившись на траве. Он улыбнулся Эрне:

— Вот видишь, замечательно поладили.

— И все же, стоило привезти девочек из города.

— А потом что с ними делать?

— Я бы выучила их на травниц.

Генерал Айрэ вздохнул: для Саломэ, конечно, было бы полезнее играть со сверстницами, но он не хотел рисковать. Слишком дорого ему досталась нынешняя спокойная семейная жизнь. Да и потом — привезешь Эрне учениц, рано или поздно глазастые девчонки углядят, что их наставница никакая не ведьма. Одно дело крестьянам голову морочить, другое — жить с чужими людьми под одной крышей. Для всех в округе Саломэ была ученицей белой ведьмы, куда же ей еще девочек брать? И не удержишь столько детей в доме, как ни старайся, начнут в деревню бегать, заведут друзей-подружек, будут болтать, а чем больше людей узнает про маленькую воспитанницу белой ведьмы, тем быстрее слухи просочатся за пределы Инхора. А там и до ордена дойдет. Хорошо еще, Саломэ внешне не похожа ни на отца, ни на мать: настоящая красавица будет, уже сейчас волосы отливали белым золотом, а изначально голубые глаза незаметно потемнели и стали серебристо-серыми, с черным ободком вокруг радужки. Поставь ее рядом с Эрной — никто не в них мать с дочерью не признает, но Ланлосс все равно не мог справиться с глубоко затаившимся страхом потери.

— И они выщиплют все травы в округе, — он попытался свести разговор к шутке.

Но Эрна не поддалась:

— Ты мало видишь Саломэ. Она странная девочка. Иногда она говорит страшные вещи и даже не понимает, что сказала. Нельзя вырастить человека без людей.

— Эрна, я приезжаю сюда каждый день. Уж не знаю, какими должны быть шестилетние девочки, но меня моя дочь вполне устраивает. Я бы не отказался от еще одной такой же.

— А что будет дальше?

— Мы же договорились: придет время — будем решать. А пока что — пусть играют, вреда от этого точно не будет. Арьен тебе понравится, слава богам, не в матушку уродился.

— А Резиалия знает?

— А хоть бы и знала, — Ланлосс нехорошо усмехнулся, — сына воспитывает отец.

Заставив Ланлосса признать ребенка, Резиалия тем самым отдала сына в его полное распоряжение. Как только мальчика отняли от груди, генерал распорядился поселить его отдельно, подальше от материнских покоев, а вместо няньки приставил хромого солдата. Резиалия быстро обнаружила, что может видеться с сыном только в присутствии мужа. Все планы вырастить ребенка в ненависти к родителю пошли прахом, малыш обожал отца, а Ланлосс, похоже, совсем забыл, что этот ребенок — бастард, навязанный ему силой. Резиалия обеспечила свое будущее, но так и не смогла отомстить. Воистину, Ланлосс Айрэ умел обратить в победу самое горькое поражение. Забытая всеми графиня исходила злобой, она даже похудела, утратив вызывающую пышность форм. В краткие минуты просветления она понимала, что с самого начала вела себя неверно, но тут же привычная злоба снова затопляла разум. Было гораздо проще обвинять в своих бедах других. Впрочем, даже образумься она сейчас — ничего уже нельзя было исправить. Ланлосс мог пожалеть и простить слабую женщину, но Резиалия объявила мужу войну, и стала для него врагом. А врага можно пощадить, если он сдался на милость победителя, но не простить.

Деревья в Зачарованном Лесу никогда не меняли цвет листвы, подражая в неизменности своим бессмертным хозяевам. Под высокими кронами всегда царил прохладный сумрак, дождь не размывал бугрящуюся корнями землю, а снег даже в самые суровые зимы таял, коснувшись широких листьев и длинных иголок. Лес жил своей жизнью, выхваченный из времени и пространства, немилосердный ко всем, кроме эльфов. Для них, хозяев Зачарованного Леса, расступались переплетенные ветви кустов, и появлялись тропинки посреди чащобы, пробивались сквозь бархатный мох сладкоголосые родники, переливались птичьи трели, а косули выходили навстречу путникам и щекотали ладони шелковыми губами.

Если же человеку случалось забрести в Зачарованный Лес, пусть и без злого умысла, алмазные ели ощетинивались иглами, в кровь раздирающими кожу, чешуйчатые дубы роняли на голову путника свои желуди, маленькие, а вдвое тяжелее любой шишки. Корни старались подвернуться под ноги, тропинки петляли, а роднички ныряли обратно в мох, размывали упругий зеленый покров прямо под ногами незадачливого путешественника, просачивались через кожаные подошвы, злорадно хлюпали в сапогах. Недаром крестьяне рассказывали страшные истории про высасывающие кровь деревья и сладкие дурман-цветы: уснешь на лесной полянке, заросшей такими цветочками — уже не проснешься. Не любил Зачарованный Лес людей, как злая собака, науськанная хозяином на соседей. Рыжеволосая всадница на вороной кобыле не была человеком, так же, как и ее спутники — пятеро бесстрастных эльфов на белоснежных конях, но ветви нещадно цеплялись за ее волосы, лошадь уже дважды попадала копытом в кротовьи дыры, а кроны деревьев шумели за ее спиной, словно возмущаясь наглостью незваной гостьи. Кавалькада направлялась в Филест и чем ближе к каменному городу, тем уже становилась тропинка, тем отчаяннее кричали птицы и крепче впивались в плащи колючие шипы. Эльфы, похоже, разделяли чувства леса, но у них был приказ короля. Предводитель всадников остановил коня и обернулся к эльфийке, замыкавшей маленький отряд:

— Тебе лучше ехать следом за мной, Далара. Лес шумит.

— Мне лучше вернуться домой, — невозмутимо ответила женщина.

— Старейшие и король желают видеть тебя в Филесте, и ты поедешь в Филест, — эльф не скрывал раздражения.

— Я и еду. А свой лес утихомиривайте сами. Мне спокойнее, когда никто не дышит в спину.

Женщина отвечала своим не то спутникам, не то конвоирам со снисходительным равнодушием, в глубине души мечтая лишь не упасть с лошади. Она никогда не бывала в Зачарованном Лесу раньше, и, как оказалось, правильно делала. Прохладный лесной воздух комом застывал в ее горле, не желая выходить обратно, каждый вздох давался с трудом, перед глазами плыли черные круги, а пальцы в замшевых зеленых перчатках так сильно вцепились в поводья, что не желали разгибаться. Похоже, правду говорят, что у Зачарованного Леса тысячи глаз и все смотрят прямо в душу. У кого душа нечиста — нет тому дороги в белокаменный город, будь он хоть трижды эльф. Душу этой эльфийки надо было сперва отстирать со щелоком, а потом уже пускать в Филест, но даже волшебному лесу пришлось склониться перед волей короля Ирэдила, и ветви деревьев медленно, неохотно, но расступались в стороны, пропуская всадников все дальше и дальше вглубь чащобы.

В самом городе Даларе стало еще хуже, она с трудом сдерживала рвоту, внутренний голос насмешливо подговаривал: «а ведь как здорово было бы загадить им эти белоснежные плиты», но она удержалась от соблазна. Мало ли что тут делают с осквернителями чистоты, может быть, заставляют мыть стены последующие триста лет. По дороге в королевский дворец им попалось несколько эльфов, все они смотрели на рыжеволосую с грустным осуждением. Трудно было найти другое дитя бессмертного народа, столь далеко отошедшее от путей предков и заветов Творца. Далару это осуждение волновало еще меньше, чем цепляющиеся за волосы ветки — от тех хотя бы болит голова. В нарушение всех правил гостеприимства ей даже не дали отдохнуть с дороги и смыть грязь — так сразу и повели в зал совета, еще раз подтвердив, что она здесь нежеланная гостья. Совет старейшин сидел в своих каменных креслах, не шевелясь, и лица их казались вытесанными из того же камня. Девять одинаковых кресел, и лишь пять из них заняты. Четверо из пришедших первыми к этому времени успели вернуться к Творцу, в том числе и ее собственный прадед, Эларад Золотая Игла из дома Солнца. Впрочем, она больше не принадлежала к его роду. Далара не была первой бунтовщицей среди потомков мудрого Эларада. Ее бабка, единственная из всех эльфиек не пожелавшая вступить в род мужа, основала свою ветвь, и все ее дочери, и дочери ее дочерей с тех пор принадлежали к ее роду — Пылающей Розы. Законодатели до сих пор отказывались признавать женское самоуправство.