Чтение онлайн

Станціи строются длинными и низкими зданіями изъ кирпичей, не соединенныхъ цементомъ, цвта грязи, высохшей на солнц (adobes называютъ испанцы такіе кирпичи, а американцы сокращаютъ на dobies). Крыши почти безъ откоса, кроются соломой, которую накладываютъ сверху дерномъ или толстымъ слоемъ земли, отчего крыши прорастаютъ зеленью и травою. Въ первый разъ въ жизни пришлось намъ видть палисадникъ на крыш дома! Постройки состояли изъ гумна, конюшенъ на двнадцать или пятнадцать лошадей и домика съ комнатой для пассажировъ, гд стояли лари для содержателей станцій и для одного или двухъ конюховъ. Домикъ былъ настолько низокъ, что легко можно было облокотиться о край его крыши, а чтобы войти въ дверь необходимо было согнуться. Вмсто окна было квадратное отверстіе безъ стеколъ, въ которое могъ пролзть человкъ. Пола не было, его замняла крпко утрамбованная земля, а печку — каминъ, въ которомъ и варили все необходимое. Не было ни полокъ, ни буфета, ни шкаповъ, въ углу стоялъ мшокъ съ мукой, а, прислонившись къ нему, два жестяныхъ почернлыхъ кофейника, одинъ жестяной чайникъ, маленькій мшечекъ къ солью и кусокъ ветчины.

Около двери этой берлоги, на земл стояла жестяная умывальная чаша, около нея ведро съ водою и кусокъ мыла, а на карниз висла старая, синяя шерстяная рубашка, которая служила полотенцемъ собственно содержателю станціи и только двое могли бы посягнуть на нее: кондукторъ и ямщикъ, но первый не длалъ это изъ чистоплотности, послдній же по нежеланію встать на черезчуръ короткую ногу съ ничтожнымъ содержателемъ станціи. У насъ было два полотенца, но, увы, они были въ чемодан; мы (и кондукоръ) вытирались носовыми платками, а ямщикъ своими панталонами и рукавами. Въ комнат около двери висла маленькая старинная рама отъ зеркала съ двумя кусочками зеркальнаго стекла въ углу; смотрясь въ этотъ разбитый уголокъ зеркала, вы видли себя съ двойнымъ лицомъ, изъ которыхъ одно возвышалось надъ другимъ на нсколько дюймовъ. У зеркала на шнурк висла половина гребня, но я готовъ лучше умереть, нежели подробно описать эту древность. Онъ былъ, надо полагать, временъ царя Гороха и съ тхъ поръ не видалъ, что значитъ чистка.

Въ одномъ углу комнаты стояло нсколько винтовокъ и другого оружія; тутъ же была труба и вс охотничьи принадлежности. Смотритель станціи носилъ панталоны изъ грубой деревенской матеріи, обшитыя сзади и вдоль штанины оленьей кожей, какъ обыкновенно длаютъ для верховой зды, такъ что они были удивительно оригинальны, наполовину темно-синія и наполовину желтыя. Штанины были заткнуты у него въ высокіе сапоги, каблуки украшены большими испанскими шпорами, которыя при каждомъ шаг звенли своими цпочками; у него была огромная борода и усы, шляпа съ широкими опущенными полями, синяя шерстяная рубашка; подтяжекъ, жилета и сюртука, онъ не носилъ; въ его кожаной кабур за поясомъ былъ большой морской револьверъ, а изъ-за сапога торчалъ роговой черенокъ кривого ножа. Обстановка домика была незатйлива и немногочисленна. Качалки, кресла и дивановъ здсь не было, ихъ замняли два треногихъ стула, сосновая скамья въ четыре фута длины и два пустыхъ ящика изъ подъ свчей. Столомъ служила жирная доска на подпоркахъ, а скатерти и салфетки отсутствовали, да ихъ даже и не требовалось. Испорченное жестяное блюдо, ножикъ, вилка и жестяная кружка составляли приборъ каждаго, но у кучера, кром того, было фаянсовое блюдце, которое когда-то видло лучшее время. Конечно, эта важная персона сидла на первомъ мст. На стол одно не соотвтствовало общей сервировк и рзко бросалось въ глаза, нмецкаго серебра судокъ, исцарапанный, согнутый, но всетаки онъ былъ до того не на мст, что походилъ на изгнанника-короля, сидящаго въ рубищ между варварами, хотя величіе его прежняго положенія внушаю уваженіе всмъ и каждому. Въ судк оставался всего одинъ графинчикъ, но и тотъ безъ пробки съ разбитымъ горлышкомъ, засиженный мухами съ очень малымъ количествомъ уксуса, въ которомъ замариновано было нсколько десятковъ мухъ, лапками вверхъ и какъ бы оплакивающихъ свое положеніе.

Смотритель станціи взялъ черствый хлбъ, величиною и формою напоминавшій кругъ сыра, отрзалъ нсколько ломтиковъ, нарзалъ каждому по кусочку ветчины, которую только умніе опытныхъ рукъ ловко нарзать доставляло зубамъ кое-какъ справиться съ этой обыкновенной пищей американскаго солдата, но которую на этотъ разъ и Штаты не ршались пріобрсти, почтовое же вдомство купило ее по дешевой цн для прокормленія пассажировъ и своихъ служащихъ. Мы, можетъ быть, наткнулись на такую ветчину (обреченную войску) гд-нибудь дальше въ степяхъ, а не именно тамъ, гд я ее описываю, но главное то, что мы на такую дйствительно наткнулись — это вещь неоспоримая.

Потомъ онъ налилъ намъ питье, которое назвалъ «slumgullion», но прозвище это было неудачное. Питье, правда, имло претензію на чай, но въ немъ было много лишняго: грязныя тряпки, песокъ, старая свиная корка, такъ что трудно было обмануть опытнаго путешественника. Не было ни сахару, ни молока, ни даже ложки, чтобы помшать эту смсь.

Мы не могли сть ни хлба, ни ветчины и не въ состояніи были пить «slumgullion», и когда я посмотрлъ на несчастный уксусный судокъ, то вспомнилъ анекдотъ (очень, очень старый) о путешественник, свшемъ за столъ, на которомъ поставлены были скумбрія и банка съ горчицей; онъ спросилъ хозяина, все ли это. Хозяинъ отвтилъ:

— Все! Помилуйте, да тутъ скумбріи достаточно на шесть человкъ.

— Но я не люблю скумбріи.

— Ну, такъ покушайте горчицы.

Прежде я находилъ этотъ анекдотъ весьма хорошимъ, но теперь мрачное сходство съ нашимъ положеніемъ лишило его всякаго юмора въ моихъ глазахъ.

Завтракъ былъ передъ глазами, но сть его мы не ршались.

Я понюхалъ, попробовалъ и сказалъ, что буду лучше пить кофе. Хозяинъ въ изумленіи остановился и безмолвно на меня смотрлъ. Наконецъ, когда онъ пришелъ въ себя, то отвернулся и какъ бы совтуясь самъ съ собою о такомъ важномъ дл, прошепталъ:

— Кофе! Вотъ такъ-такъ, будь я пр…ъ!

Иы сть не могли, сидли вс за однимъ столомъ и разговора правильнаго между конюхами и пастухами не было, а перебрасывались они между собою отрывочными фразами въ одной и той же форм, всегда грубо-дружественной. Сначала новизна и бытовая оригинальность ихъ способа излагать мысль меня интересовали, но со временемъ однообразіе ихъ прискучило. Разговоръ былъ:

— Передай хлбъ, ты, хорьковый сынъ! — Нтъ, я ошибаюсь, не «хорьковый», кажется, оно было хуже, да, я вспоминаю, оно дйствительно было хуже, но точнаго выраженія не помню. Впрочемъ, оно не важно, такъ какъ во всякомъ случа оно не печатное. Благодаря только моей необычайной памяти, я не забылъ, гд пришлось мн въ первый разъ услышать сильныя и для меня совсмъ новыя, мстныя выраженія въ западныхъ степяхъ и горахъ.

Мы отказались отъ завтрака, заплатили каждый по доллару и вернулись на свои мста въ дилижанс, гд нашли утшеніе въ куреніи. Тутъ въ первый разъ почувствовали мы нкоторое разочарованіе. Здсь же пришлось намъ разстаться съ чудною шестеркою лошадей и замнить ее мулами. Это были дикія мексиканскія животныя и надо было человку стоять передъ каждымъ изъ нихъ и крпко держать, пока кучеръ надвалъ перчатки и устраивался на козлахъ, когда же, наконецъ, онъ бралъ возжи въ руки и конюха, при условномъ знак, быстро отскакивали, карета вызжала со станціи какъ бы ядро, выпущенное изъ пушки. И какъ эти бшеныя животныя летли! Это былъ какой-то неутомимый и неистовый галопъ, ни разу не уменьшавшійся ни на минуту въ продолженіе десяти или двнадцати миль, пока мы снова не подъзжали къ станціи.

Такъ летли мы весь день. Къ двумъ часамъ дня лсная полоса. окаймляющая Сверную Платту и обозначающая поворотъ ея въ обширную гладкую степь, стала видна. Къ четыремъ часамъ мы перехали черезъ рукавъ рки, къ пяти часамъ прохали Платту и остановились въ Фортъ-Кіерне, ровно черезъ пятьдесятъ шесть часовъ, какъ выхали изъ Сентъ-Же. Сдлано триста миль!

Такъ путешествовали на великомъ материк лтъ десять или двнадцать тому назадъ, и только горсть людей позволяла себ мечтать, что, Богъ дастъ, доживутъ и они до того времени, когда въ этой мстности проведутъ желзный путь. Дорога проведена и при чтеніи въ газет «Hew-York Times» о ныншнемъ способ путешествія по той же самой мстности, которую я теперь описываю, картинно выступаютъ въ моей памяти тысячи странныхъ сравненій и контрастовъ съ нашимъ прошлымъ путешествіемъ. Я едва могу понять новое положеніе вещей.

Путешествіе по континенту.

Въ 4 ч. 20 м. пополудни, въ воскресенье, выхали мы со станціи Омага на западъ, чтобы совершить нашу длинную поздку. Черезъ нсколько часовъ пути объявили намъ, что обдъ готовъ — «событіе», весьма интересное для тхъ изъ насъ, кто еще не вкушалъ обда Пульмана въ гостинниц на колесахъ; итакъ, перешедши изъ нашего спальнаго вагона въ слдующій, мы очутились въ столовой. Первый обдъ этотъ былъ для насъ настоящимъ праздникомъ. И хотя намъ пришлось въ продолженіе четырехъ дней здсь и обдать, и завтракать, и ужинать, общество наше не переставало любоваться и восхищаться превосходнымъ устройствомъ и удивительнымъ комфортомъ. На столахъ, покрытыхъ блоснжною скатертью и украшенныхъ приборами изъ чистаго серебра, прислуга (негры), бгающая взадъ и впередъ, одтая вся въ безукоризненно блое, ставила кушанье какъ бы по волшебству. Самъ Дельмоникъ не краснлъ бы за такой обдъ; впрочемъ, въ нкоторомъ отношеніи было бы трудно этому замчательному артисту услдить за нашимъ меню; въ дополненіе такому перваго разряда обду мы имли еще свое: козій филей (тотъ, кто никогда не далъ этого, въ жизни не лъ ничего хорошаго), форель изъ прелестныхъ нашихъ горныхъ ручейковъ и отборные фрукты и ягоды и ко всему (не продаваемый нигд sauce piquant) нашъ ароматный и придающій аппетитъ степной воздухъ! Вы можете быть уврены, мы вс отнеслись съ должнымъ вниманіемъ ко всему, заливая ду стаканами искрящагося вина, въ то же время пробгали мы тридцать миль въ часъ, сознавая, что быстре жить было немыслимо. Однако, мн пришлось отказаться отъ этого мннія, когда черезъ два дня мы въ 27 минутъ длали 27 миль и шампанское, налитое въ стаканахъ до краевъ, не проливалось. Посл обда мы удалились въ нашъ салонъ-вагонъ, и такъ какъ это былъ канунъ воскресенія, то предались пнію старинныхъ гимновъ: «Слава Господу Богу» и т. д. «Сіяющій Берегъ», «Коронованіе» и такъ дале, мужскіе голоса пріятно и нжно сливались съ женскими въ вечернемъ воздух, между тмъ, поздъ нашъ со своими огненными, ослпительными глазами, красиво освщая даль степей, быстро мчался въ ночной тьм по пустын. Легли мы спать въ роскошныя постели, спали сномъ праведнымъ до другого утра (понедльникъ) и проснулись въ восемь часовъ, какъ разъ въ то время, когда прозжали черезъ Сверную Платту; триста миль отъ Омага пятнадцать часовъ сорокъ минутъ въ пути.

Еще ночь, проведенная поперемнно, то бурно, то покойно; наконецъ, настало утро; снова радостное пробужденіе, снова прелесть свжаго втерка, созерцаніе обширныхъ пространствъ, ровныхъ полянъ, яркаго солнца и необозримыхъ пустынь, а воздухъ до того изумительно прозраченъ, что деревья, отстоящія на три мили, кажутся совсмъ близко. Мы опять облеклись въ полуодтую форму, ползли наверхъ летвшаго экипажа, спустили съ крыши ноги, покрикивали иногда на нашихъ бшеныхъ муловъ только ради того, чтобы видть, какъ они, пригнувши уши назадъ, бжали еще шибче; привязавъ шляпы къ головамъ, чтобы волосы не разввались, мы бросали жадные взоры на широкій міровой коверъ, разстилающійся передъ нами, боясь упустить что-нибудь новое и неизвстное. Даже теперь пріятная дрожь пробираетъ меня при одномъ воспоминаніи о тхъ прелестныхъ утрахъ, когда радость жизни и какое-то дикое сознаніе свободы волновали кровь мою!