Чтение онлайн

Онъ ушелъ домой. Баскомъ сказалъ:

— Вотъ, что я вамъ говорилъ? Вотъ какъ надо браться за Экерта. Вы видли, какъ терпливо я выжидалъ и какъ этимъ уничтожилъ вс его подозрнія. Я очень доволенъ, что мы пріхали. Вы не забудьте разсказать объ этомъ молодымъ людямъ, когда вернетесь. Кошка, которая стъ кокосы — каково! Вотъ это и есть его манера: скажетъ самую невозможную небылицу и надется на счастье, авось вывезетъ. Кошка, которая стъ кокосы, ахъ, невинный дуракъ!

Экертъ вернулся и подошелъ къ намъ съ кошкою.

Баскомъ улыбнулся и проговорилъ:

— Я буду держать кошку, а вы принесите кокосъ.

Экертъ раскололъ одинъ и нарзалъ кусочками. Баскомъ подмигнулъ мн и поднесъ одинъ изъ кусковъ къ носу кошки. Она выхватила, съ жадностью проглотила и требовала еще!

Мы молча хали наши дв мили обратно, отстоя далеко другъ отъ друга. Впрочемъ, молчалъ я, а Баскомъ ежеминутно тузилъ и проклиналъ свою лошадь, хотя она вела себя совсмъ хорошо. Когда я повернулъ къ себ домой, то Баскомъ сказалъ:

— Продержите лошадь у себя до утра и нечего вамъ разсказывать эти пустяки молодежи

Мы съ большимъ вниманіемъ, чуть не вывернувъ шеи, ожидали и слдили за появленіемъ «верхового-почтаря» (pony-rider), летучаго посланника, который прозжалъ, развозя письма, пространство отъ Сентъ-Же до Сакраменто, 1900 миль, въ восемь дней! Подумайте, что могутъ вынести животное и несчастный смертный! Верховой почтарь былъ обыкновенно человкъ маленькаго роста, полный энергіи и большой выносливости. Онъ не могъ обращать вниманія на время и погоду; день, ночь, зима, лто, дождь, снгъ или градъ были для него безразличны, онъ всегда былъ обязанъ быть на-готов, чтобы тотчасъ же вскочитъ въ сдло и мчаться, какъ вихрь, по своему опредленному пути, несмотря на то, гладка ли дорога или бжитъ она, едва замтная, черезъ горы и овраги, черезъ мста безопасныя или тамъ, гд кишатъ враждебные индйцы! Верховому почтарю некогда было лниться; онъ длалъ безъ остановки 50 миль какъ придется: днемъ, при лунномъ свт, при звздномъ неб или во мрак. Онъ обладалъ всегда великолпною лошадью рысистой породы, холеной и береженой, длалъ на ней съ быстротою молніи десять миль и прилеталъ на станцію, гд два человка держали уже подъ уздцы нетерпливо ждавшаго свжаго коня. Моментально онъ и почтовая сумка оказывались на другой лошади и оба исчезали изъ виду, какъ молнія. Одежда почтаря была тонкая и плотно прилегавшая къ тлу, сверхъ всего онъ носилъ широкій плащъ, на голов маленькую шапочку, а панталоны затыкалъ въ сапоги, какъ длаютъ здоки на скачкахъ. Онъ не былъ вооруженъ и на немъ ничего не полагалось лишняго, такъ какъ почтовая плата за всъ была пять долларовъ за письмо. Въ его сумк преимущественно находились дловыя письма, а простой корреспонденціи было мало. На его лошади тоже не было ничего лишняго, на ней былъ только признакъ сдла и никакого покрывала, она имла легкія подковы, а иногда и он отсутствовали. Маленькіе, плоскіе почтовые карманы по бокамъ были такъ малы, что туда могла помститься только дтская книжка, но въ нихъ было много важныхъ, дловыхъ документовъ и газетныхъ сообщеній, и все это было написано на тонкой и прозрачной бумаг, для уменьшенія вса и объема. Почтовая карета проходила отъ ста до ста двадцати пяти миль въ сутки, верховой же почтарь около двухъ сотъ пятидесяти. Всхъ верховыхъ почтарей въ ежедневномъ разгон было 80, ночь и день скакавшихъ отъ Миссури до Калифорніи; 40 человкъ отправлялись на западъ и 40 на востокъ, въ распоряженіи ихъ было 400 прекрасныхъ коней, которые, благодаря этому, всегда были въ движеніи. Мы имли съ самаго начала непреодолимое желаніе видть «верховаго-почтаря», но какимъ-то образомъ, вс они обгоняли насъ или встрчались намъ по ночамъ, такъ что мы только слышали свистъ и гиканіе, а привидніе степей исчезало прежде, чмъ мы успвали кинуться къ окну; но теперь мы его поджидали ежеминутно и радовались, что увидимъ его днемъ. Вдругъ кучеръ закричалъ:

— Вотъ онъ детъ!

Вс мы высунулись въ окно и глядли во вс глаза. Далеко, въ безграничной дали ровной степи, взорамъ нашимъ представилась на горизонт черная точка, ясно движущаяся. По крайней мр, мн такъ казалось! Черезъ секунду или черезъ дв обозначились лошадь и сдокъ, которые то поднимались, то спускались и стремительно неслись къ намъ, подвигаясь все ближе и ближе и тмъ все ясне и ясне обрисовываясь; наконецъ, до нашего уха доносится топотъ копытъ, еще секунда — и возгласъ привтствія раздается съ козелъ нашей кареты, со стороны же верхового безмолвный взмахъ рукой, и лошадь и сдокъ моментально, къ нашей досад, пролетаютъ мимо, какъ метеоръ.

Все это произошло такъ быстро, что, если бы не оставшійся слдъ брызнувшей пны отъ лошади на одной изъ почтовыхъ сумокъ, мы могли бы еще сомнваться, видли ли мы въ дйствительности лошадь и человка.

Вскор съ грохотомъ прохали мы Скотсъ-Блафъ-Пассъ. Гд-то около этихъ мстъ мы въ первый разъ наткнулись на натуральный щелочный источникъ, текущій по дорог, и мы чистосердечно его привтствовали, какъ замчательное чудо, о которомъ стоило написать домашнимъ, ничего подобнаго не видавшимъ. Этотъ источникъ придавалъ дорог мыльный видъ, а во многихъ мстахъ земля была какъ бы на-чисто вымытая. Этотъ оригинальный щелочный источникъ возбудилъ въ насъ такое пріятное ощущеніе, что мы чувствовали особое довольство и нкоторую гордость, когда могли записать его въ наши путевыя замтки, какъ предметъ, виднный нами и неизвстный еще другимъ. Мы немного походили на легкомысленныхъ путешественниковъ, взбирающихся безъ всякой видимой нужды на опасную вершину Монблана, не извлекая отъ того никакого удовольствія, кром только сознанія, что это изъ ряду выходящая попытка. Но случается иногда, что нкоторые изъ этихъ путешественниковъ, оступившись, летятъ внизъ по гор въ сидячемъ положеніи, взвивая за собою упругій снгъ, ударяются объ уступы и камни. летя дале, царапаются о ледяныя глыбы, рвутъ свое платье, хватаются за предметы, чтобы спастись, и, полагая удержаться за деревья, падаютъ дальше съ ними вмст, снова встрчая на пути камни, утесы и валуны; обвалы снга, льда, цлый лсъ сучьевъ сопровождаютъ ихъ и, прибавляясь постепенно, валятся на путешественниковъ, которые въ стремительномъ паденіи въ страшную бездонную пропасть находятъ смерть.

Все это весьма картинно, но каково имъ лежать на шесть или на семь тысячъ футовъ подъ снгомъ!

Мы прозжали песчаныя горы, гд въ 1856 году индйцы напали на почту, убили кучера, кондуктора и всхъ пассажировъ, исключая одного, какъ говоритъ преданіе; но это, какъ видно, была ошибка, такъ какъ мн приходилось нсколько разъ встрчать на берегу Тихаго океана слишкомъ сто человкъ, которые выдавали себя за потерпвшихъ въ этомъ грабеж и едва спасшихся отъ смерти. Не было причинъ сомнваться въ правдивости ихъ словъ — я слышалъ это изъ собственныхъ ихъ устъ. Одинъ изъ потерпвшихъ говорилъ мн, что у него въ продолженіе семи лтъ посл этого нападенія по всему тлу виднлись еще оконечности стрлъ, а другой уврялъ, что онъ до того былъ весь пронизанъ стрлами, что посл ухода индйцевъ, когда онъ въ силахъ былъ встать и осмотрть себя, то не могъ удержаться отъ слезъ, при вид своего совершенно уничтоженнаго платья.

Однако, самое врное преданіе удостовряетъ, что только одинъ человкъ, а именно Взбитъ, остался въ живыхъ, но и то страшно израненный. Онъ проползъ на рукахъ и на одномъ колн (такъ какъ другая нога была сломана) нсколько миль до станціи. Онъ ползъ дв ночи, днемъ прячась по кустамъ, и страдалъ отъ голода, жажды и усталости въ теченіе сорокачасового своего ужаснаго путешествія. Индйцы ограбили дочиста карету, захвативъ съ собою не малое количество добра.

Мы прохали Портъ-Ларами ночью и на седьмое утро нашего путешествія были въ Черныхъ Холмахъ, гд вершина Ларами казалась намъ такъ близка, что рукой подать; одинокій, большой густого темносиняго цвта, зловще смотрлъ этотъ дряхлый колоссъ изъ подъ нависшихъ тучъ, какъ бы нахмуря чело. Въ дйствительности вершина была на тридцать или на сорокъ миль отъ насъ, а казалась немного отодвинутой вправо ниже горнаго хребта. Мы завтракали на станціи подъ названіемъ «Подкова». (Horse-shoe) въ шестистахъ семидесяти шести миляхъ отъ Сентъ-Же. Теперь дохали мы до враждебной страны индйцевъ и въ полдень прохали станцію Лапарель, чувствуя себя не совсмъ спокойными все время, пока были въ сосдств съ ними, будучи убждены, что за каждымъ деревомъ, мимо котораго мы пролетали въ очень близкомъ разстояніи, скрываются одинъ или два индйца.

Въ послднюю ночь индецъ, засвъ въ засаду, выстрлилъ въ верхового почтаря, который, несмотря на это, продолжалъ свой быстрый полетъ. Верховый почтарь не смлъ останавливаться и только одна смерть могла удержать его; пока еще онъ дышетъ, онъ долженъ, прилпленный къ сдлу, мчаться во весь опоръ, даже если бы бы зналъ, что индйцы поджидаютъ его. За два съ половиною часа до нашего прізда въ Лапарель смотритель станціи, четыре раза стрлявшій въ идйца, съ горестью объявилъ: «Что индецъ все время шнырялъ вокругъ, стараясь что-нибудь стянуть». Мы вывели такое заключеніе изъ его разсказа, что шныряніе «вокругъ» индйца принесло ему несчастье. Карета, въ которой мы хали, была спереди пробита, — воспоминаніе послдняго перезда въ этой мстности; пуля, пробившая карету, ранила также слегка и кучера, но онъ не обратилъ на это вниманія, говоря, что мсто, гд человкъ пріобртаетъ «мужество», находится на юг Оверлэнда между племенемъ Апаховъ, и то до проведенія компаніей желзнаго пути вверхъ, на сверъ. Онъ говорилъ, что Апахи причиняли ему много непріятностей въ жизни и что ему приходилось чуть ли не умирать съ голоду среди изобилія, потому что они такъ пробили пулями ему животъ, что никакая пища не могла въ немъ удержаться. Но, конечно, его разсказу не всякій поврилъ.

Мы плотно спустили сторы въ эту первую ночь въ стран враговъ и легли на наше оружіе. Мы спали мало, а больше лежали смирно, прислушиваясь и не разговаривая. Ночь была темная и дождливая. Мы хали лсомъ, между скалами, горами, ущельями и такъ были сдавлены всмъ этимъ, что, когда мы старались заглянуть въ щель сторы, мы ничего не могли разсмотрть. Наверху кучеръ и кондукторъ сидли смирно, изрдка переговариваясь почти шепотомъ, какъ это длается въ ожиданіи какой-нибудь опасности. Мы прислушивались, какъ падалъ дождь на крышу, какъ колеса шумли по мокрому песку, какъ завывалъ заунывно втеръ и все время находились подъ вліяніемъ страннаго чувства, которое ощущается невольно яри ночномъ путешествіи въ закрытомъ экипаж, а именно — потребности сидть смирно, не шевелясь, несмотря на толчки и на покачиваніе кареты, на топотъ лошадей и на шумъ колесъ. Мы долго прислушивались съ напряженнымъ вниманіемъ и затаивъ дыханіе, часто кто-нибудь изъ насъ забывшись, или глубоко вздыхалъ, или начиналъ говорить; но тотчасъ же товарищъ останавливалъ его, говоря: «Тише, слушайте», и тотчасъ же смльчакъ длался задумчивымъ и обращался весь въ слухъ. Такъ тянулось скучно время, минута за минутой, дока наконецъ усталость не взяла верхъ и мы незамтно забылись и заснули, если только можно называть такое состояніе сномъ, такъ какъ это былъ сонъ съ перерывами, съ мимолетными, безсвязными видніями, изобилующими непослдовательностью и фантазіями, настоящій хаосъ. Вдругъ сонъ и ночная тишина были прерваны поднятой тревогой и воздухъ огласился страшнымъ дикимъ и раздирающимъ крикомъ! Тогда въ десяти шагахъ отъ кареты мы слышимъ:

— Помогите, помогите! (Это былъ голосъ нашего кучера).

— Бей его, убей его, какъ собаку!

— Меня ржутъ! Дайте мн пистолетъ!

— Смотри за нимъ, держи его, держи его!

Два пистолета выстрлили; слышно смшеніе голосовъ и топотъ множества ногъ, какъ будто толпа, волнуясь, окружаетъ какой-то предметъ; раздаются нсколько глухихъ тяжелыхъ ударовъ какъ бы палкою, и жалобный голосъ говоритъ: «Оставьте, джентльмены, пожалуйста оставьте — я умираю!» Потомъ слышится слабый стонъ и еще ударъ и наша карета полетла дале въ темноту, а тайна этой суматохи осталась для насъ тайной.