Чтение онлайн

Нордио — это другое дело, он настоящий синьор, с ним Берарди даже шутит, проверяя, кто из них лучше знает игроков и турнирную таблицу чемпионата. Кроме того, Нордио прекрасно помнит составы команд, и между ними нередко возникает оживленная дискуссия, которая, то прерываясь, то разгораясь снова, иногда растягивается на целый день, а то и заканчивается на следующее утро. Не то что Де Витис с его безумным чванством.

Двери лифта открываются, из него выходит Вердзари в слишком широком и сильно измятом костюме. Слава Богу, хоть сегодня оставил дома свою глупую собаку, радуется Берарди, — позавчера из-за нее тут такое было! Эта собачка чуть не прыгнула на Нордио, и Берарди пришлось бросаться на помощь: она не слушалась даже хозяина. Нордио чуть не умер со страху и, естественно, накричал на Вердзари:

— Оставляйте ее дома, комиссар, здесь ведь государственное учреждение, а не поляна, где ищут трюфели!

И потом, этот комиссар — вот нахал! — сразу переходит на «ты», а Берарди после стольких лет службы этого не переносит, он ведь не продавец в лавке, а дежурный в приемной прокурора.

Вердзари подходит и лаконично осведомляется:

— У себя?

— У себя.

Берарди не теряется, даже не встает со стула: пока Нордио за него, он чувствует себя очень уверенно. Может быть, со временем удастся устроиться старшим продавцом и перебраться в Геную, где его сын служит у Фассио.

— Скажи ему, что я здесь и хочу с ним поговорить.

— Он ждет вас, ждет! — И с плохо скрытым раздражением:

— Он давно вас спрашивает, идите, идите… — И вместо того чтобы проводить, Берарди лишь кивает в сторону коридора.

Когда заходишь к человеку в кабинет, а он в это время разговаривает по телефону, — сразу чувствуешь себя лишним. Но деваться некуда. Хотелось бы выйти за дверь под каким-нибудь предлогом, да боишься показаться смешным. Хозяин кабинета замечает твое замешательство, но прекратить разговор не может и начинает объясняться с тобой знаками, давая понять, что разговаривает с важной персоной и по важному делу. Так он и разговор продолжает, и высказывает тебе свое дружеское расположение. То, что собеседнику на другом конце провода отдают предпочтение, а тебя, стоящего в двух шагах, заставляют ждать, делает ситуацию комичной, и, оказавшийся меж двух огней, хозяин кабинета, желая как-то сгладить неловкость, принимается сокрушенно разводить руками и взволнованно расхаживать взад-вперед, насколько позволяет телефонный шнур.

Войдя в кабинет Нордио, Вердзари застает его за весьма интимным телефонным разговором, и в первый момент это его смущает. Однако он уже здесь, уйти было бы глупо. Он постучал и, услышав в ответ бормотание, которое принял за «войдите», вошел. Сейчас, слушая уклончивый, осторожный разговор Нордио и видя его извиняющиеся, неловкие и ненатуральные жесты — «ничего не поделаешь, важная деловая беседа!», — он невольно думает о странной судьбе, преследующей человека с первых сознательных лет жизни и обрекающей его на постоянное, систематическое вранье — в словах и в деяниях; вранье воздвигает вокруг него столь высокую стену, что в конце концов она становится непреодолимой. Ложь господствует надо всем даже в минуты внезапной искренности: когда они наступают, то вызывают стыд и явную неловкость.

Растерявшийся при появлении комиссара, Нордио что-то жалко лепечет в трубку. Вердзари сразу догадался, что на другом конце провода — его пассия, и, по правде говоря, не слишком удивился. Он прекрасно знает, кто она такая, и роман этот его не волнует.

При других обстоятельствах он бы вышел и подождал за дверью, но поскольку Нордио так настойчиво разыскивал его и распорядился немедленно впустить, то вот он здесь, и пускай Нордио любуется его ехидной физиономией.

Но есть и более существенная причина, заставляющая его остаться: Вердзари убежден, что, желая скрыть нечто, люди могут поведать об этом гораздо больше, чем если бы сразу сказали правду. Правда ослепляет, а в мягких сумерках лжи высвечиваются самые мелкие подробности. Поэтому он прислушивается к телефонной беседе Нордио с профессиональным интересом. Самая беспроигрышная ложь — это умолчание, тут всегда можно отпереться, а когда не договариваешь, недолго и влипнуть. Говоря — всегда рискуешь.

Наконец Нордио заканчивает свою односложную беседу; не успевает он предложить комиссару сесть, как тот плюхается на стул и заявляет:

— Как видите, собаку я на этот раз оставил дома… Я не хотел, чтобы сегодня повторилось то же самое… Она, конечно, нервная, моя собачка… но ума необыкновенного. — Перед последними словами он делает небольшую паузу.

Нордио испытывает некоторую неловкость, однако он все же находится в своем кабинете и при исполнении служебных обязанностей. Поэтому приступает прямо к делу:

— Извините, что я на вас так наседаю, но ведь и на меня наседают тоже. Вы должны понять, газеты не вечно будут молчать об этой истории. — И, заранее предвидя ответ Вердзари, скорбно добавляет:

— Поверьте, нам всем пришлось несладко…

— Особенно убитой! — вырывается у Вердзари. Прежде чем Нордио успевает ответить, он переходит на серьезный, деловой тон:

— Правда, излишняя торопливость может привести к роковым последствиям, особенно когда в деле есть нерешенные вопросы, белые пятна…

— Которые, по-моему, уже не актуальны после признания обвиняемого.

— Какого обвиняемого?

Вердзари проговорился, но Нордио не теряет хладнокровия.

— Конти, какого же еще? Он единственный, и, насколько я понимаю, другого не будет. На Де Витиса и Каррераса дела не заводятся, будут только вынесены административные взыскания. Первым займется Высший юридический совет, поскольку речь идет о простом дисциплинарном нарушении, второй предстанет перед Контрольной комиссией, когда мы передадим бумаги в палату депутатов.

— Поскольку судебно-медицинский эксперт в своем заключении… Тут терпение Нордио лопается.

— Заключение выправлено по форме и подписано, так надо ли опять поднимать вопрос о времени смерти, основываясь на сомнениях такого горе-ученого, как профессор Липпи? Вы, наверное, тоже слышали, при каких обстоятельствах он загубил свою научную карьеру и сколько неясных и до сих пор невыясненных причин заставили его стать судебным медиком, чтобы получше замести следы. Нет врачей бездарнее, чем те, что становятся чиновниками: им хочется продемонстрировать свои профессиональные достоинства, от которых уже мало что осталось. Когда представляется такой случай, их не остановишь. Липпи воображает, будто настал его звездный час. Я слушал его, слушал, но его версия не подтверждается свидетельскими показаниями. Время смерти указано в заключении и закреплено его подписью. Другим оно быть не может. — И добавляет уже не так жестко:

— Впрочем, может быть, вы представите мне новые улики, а Липпи — новое заключение, достойное доверия и подкрепленное доказательствами.

Нордио, безусловно, превосходно образованный юрист и сделает большую карьеру. Это дело было для него большой удачей, и неудивительно, что он отстаивает свои выводы. Вердзари это прекрасно понимает. И хотя слова Нордио нисколько его не убедили, он лаконично отвечает:

— Вы прокурор, вам и решать!

Это вызывает бурное одобрение Нордио.

— Не сомневайтесь, дорогой Вердзари, все будут в выигрыше, вы тоже получите, что вам положено и давно вами заслужено. Я подробно доложил в Рим о такте и выдержке, проявленных вами при работе в таких сложных условиях…

Старому комиссару этот комплимент кажется просто не очень удачной попыткой сменить тему и завершить разговор. Поэтому он прощается с прокурором и с иронической улыбкой направляется к двери, бросив на ходу:

— Надо признаться, вы мне очень помогли…

Выходя из Дворца правосудия, Вердзари размышляет о многочисленных и заманчивых обещаниях, которых он за последнее время наслушался. Скоро на пенсию, и все кругом прямо из кожи вон лезут, чтобы она была как можно больше. Конечно, жаль будет уйти с работы, не дослужившись до высокого чина. Он не простак; в отличие от Конти, он всегда знал, что движет миром, хотя никогда не извлекал из этого выгоды — скорее от недостатка проворства, чем от избытка честности. Но сейчас становиться в позу просто глупо, более того — преступно, если принять во внимание жену с кучей болезней, невыплаченную квартиру и троих сынков-лодырей на шее. Конечно, случай с этой бедняжкой, которую он сбил на дороге в Сарцану, тоже сыграл свою роль. Но не это решило дело, о чем он и намекнул Де Витису; главной причиной, заставившей его сдаться, было ощущение, что героическая стойкость тут мало что даст. Игра сыграна, и единственным результатом его героизма может быть перевод куда-нибудь далеко от дома и без всякой надежды на повышение. А ведь совсем неплохо уйти в отставку в чине квестора, и чтобы тебя потом до конца жизни так величали.