Чтение онлайн

— Ничего не забыл? — спросил Сенк, наблюдая за противником сквозь щель в стене. — Документы взяли?

— А зачем они нам? — глухо ответил Юзеф. — До Вислы все равно не добраться.

— Вы с капитаном проберетесь на тот берег! Кто ж это сделает, если не вы? Никто из нас лучше тебя не знает подземные ходы канализационных труб. Пробирайтесь по ним. Не может быть, чтобы гитлеровцы все там заняли. Как твоя рана? Ничего! Должен выдержать! Ну, капитан, попрощаемся…

Майор протягивает руку. Я не беру ее.

Сенк нахмурился и хотел что-то сказать, и вдруг над нами загудели моторы.

— Самолеты! — закричал вбежавший в подвал повстанец.

Майор выскочил за ним с ракетницей в руке. Минута — и земля заходила под ногами от взрывов.

— Наши! Наши!

Все разом кинулись к выходу из подвала. Я столкнулся с Юзефом. По лицу его текли слезы.

Наверху застучало. Так могут стучать только крупнокалиберные пулеметы в воздухе!

Мы выбежали на первый этаж и прильнули к окнам. Все кричали, размахивали винтовками, сопровождали каждую бомбу криком «ура». В ярком сиянии осветительных ракет было видно, как разбегаются гитлеровцы. Над ними с коротким ревом проносились наши штурмовики. По двору плыли клубы сизого дыма. Ко мне подошел Сенк.

— Ну вот и все, капитан. Теперь руку!

Мы обнялись, крепко поцеловались.

Я пошел за Юзефом, в последний раз оглядываясь на моих товарищей. Они глядели нам вслед и махали оружием.

Это было поздно вечером на Аллее Уездовской. Держа в здоровой руке фонарик, Юзеф по трапу спустился в канализационный колодец. Видно было, что он сразу до пояса погрузился в жидкую грязь. Я положил пистолет в нагрудный карман пиджака и спустился вслед за ним. Ледяная вода заливалась за голенища, потом поднялась выше колен, и намокшие брюки плотно прилипли к бедрам. С трудом я нащупал сапогами твердое и скользкое, вымощенное камнем дно.

— Зажги фонарик и держись со мной рядом! — сказал Юзеф.

Его голос глухо, но громко прокатился по трубе. «Зачем он кричит?» — подумал я. Но его губы едва шевелились.

Мы продвигались вперед, прижимаясь к круглым стенам, наступая на какие-то куски железа; до выложенного кирпичом тоннельного свода можно было дотянуться рукой.

Лучи наших фонариков прыгали в узком сдавленном пространстве, выхватывая из холодной мглы грязные стены, небольшое пространство зловонной воды, поднявшейся до половины тоннеля, трубы давно бездействующих насосов. Изредка докатывался до нас глухой рокот.

— Стреляют! — нарушил тишину голос Юзефа. — Иезус Мария! А что, если дальше грязь доходит доверху?!

Тоннель стал уже и ниже. По тому, как ноги стало тянуть назад, можно было догадаться, что ход поднимается, хотя и не очень круто. Жижа густела, наши ноги месили илистый слой грязи и песка. Юзеф шел теперь впереди. Сгибаясь все ниже, мы брели по обмелевшему дну, похожему на русло пересыхающего ручья. Воздух в этой темнице так давил на уши, что мне казалось, будто я оглох. Эта невыносимо гнетущая тишина иногда прерывалась пугающим шумом. С грохотом отскакивала задетая ногой консервная банка. Насквозь промокшая одежда, задевая о стену, громко шуршала.

Мы шли до того места, где в обе стороны от главного тоннеля уходили в темноту несколько широких и узких боковых ответвлений.

Юзеф остановился.

— Мы под гитлеровцами, — шепотом сказал он. — Не напороться бы на них!

Вскоре мы услышали далекие, перекатывающиеся под сводами голоса. Я остановился и выключил фонарик. Но Юзеф обернулся и успокаивающе сказал:

— Это очень далеко. Наверное, наши, из других отрядов или цивильные… Их тут должно быть много.

В одном месте свод тоннеля был продавлен и сплющен сверху, видимо, взрывом сильно углубившегося снаряда или большой авиабомбы. Нам пришлось ползти на четвереньках. Руки скользили в грязи. Хорошо еще, что здесь был подъем — будь тут пониже, пришлось бы нам возвращаться. На этой своеобразной мели табунами рыскали крысы. Они неохотно и медленно отступали под тусклыми лучами наших фонариков.

Неожиданно раздавшийся грохот оглушил нас. Казалось, что над нами с бешеной скоростью пронесся поезд. Минута тишины. Потом впереди замелькали частые вспышки, и тот же грохот снова пронесся над самой головой. По вспышкам я понял, что это бьют из пулемета. Третья очередь прозвучала уже много глуше. Мы ничком лежали в ледяной грязи, выключив фонарики.

— Это гитлеровцы, — донесся из темноты осторожный шепот Юзефа. — В обе стороны вдоль по трубе стреляют. Спустили в смотровой колодец пулеметчика. Надо его снять!

Мы долго ползли в кромешной тьме — ползли медленно, с частыми остановками, напрягая слух до звона в ушах. Еще дважды над нашими головами пронеслись пули…

Внезапно за углом впереди нас вспыхнул яркий свет. Совсем близко я увидел подвесную площадку и гитлеровца с фонарем в руке. Уже целясь в него, разглядел за ним другого, с автоматом. Они тоже увидели нас. Передний со стуком поставил фонарь на пол и припал к пулемету, второй стал срывать с плеча автомат.

Я нажал спуск и чуть не выронил ППШ от грохота своей же очереди. Гитлеровцы открыли беспорядочный пулеметный огонь. Они что-то истошно кричали, а когда мы уже были метров за сто от смотрового люка, нас сильно оглушило взрывной волной. Это немцы начали бросать вслед гранаты.

Мы бросились вперед и долго еще оглядывались на плотно сомкнувшуюся за нами темноту.

Юзефу было очень трудно — и суток не прошло с тех пор, как он получил тяжелую рану. По-видимому, у него была высокая температура. Зловонный воздух затруднял дыхание. Тоннель был здесь широким, мы шли рядом. Я обхватил Юзефа и слегка поддерживал его, делая вид, будто сам хочу на него опереться. Юзеф дышал в сторону, чтобы я не понял, как ему тяжело, но в трубе нельзя было утаить ничего, даже тихий звук низкие своды усиливали во много раз.

Когда мы выбрались из грязной жижи на узкую полосу сухого цемента, Юзеф прижался спиной к стене, но не удержался, соскользнул по ней и сел, вытянув ноги.

— Плечо что-то побаливает… — виновато произнес он. — Я сейчас, только отдохну минутку…

Мне не хотелось освещать его лицо: по голосу слышно было, что он измучен вконец. Делать нечего — присел рядом и я, расслабил мышцы, положил на колени тяжелую голову и задремал.

Снова далеко позади нас загрохотало. Видимо, гитлеровцы сменили пулеметный расчет. Юзеф встал и нетвердо зашагал вперед молча, сгорбившись, шаря здоровой рукой по стене. Он уже не освещал себе путь, а просто волочил за собой луч фонарика. Неожиданно пальцы его разжались, фонарик упал в грязь, Юзеф ахнул, хотел искать.

— Не надо! — сказал я. — Хватит одного.

Эта потеря была нам, пожалуй, на пользу: рука Юзефа освободилась и он стал передвигаться увереннее.

Я тоже очень устал. Мы шли, выбрасывая все лишнее.

Мы шли до распутья. Широкий тоннель здесь раздваивался и переходил в две узкие трубы. Юзеф попросил у меня фонарик, посветил им, ощупал стены пальцем, помолчал. О чем он думает?

— Скоро Висла! — шепнул Юзеф.

Я почувствовал надежду. Не знаю — понятно ли это будет тем, кто не испытал такого чувства сам, но иначе не скажешь: я почувствовал надежду всеми клеточками организма, словно меня медленно охватило приятное тепло.