Чтение онлайн

Налицо явный парадокс: если нашим предкам приписывают все великие достижения и революции, включая сельское хозяйство, которое отличает их от всех, кто жил раньше, почему же их мозг стал меньше [432] ? Одной из причин может быть более высокий риск преждевременной смерти, ускоривший жизненный цикл этих людей, чтобы они могли достигать зрелости и производить потомство раньше. Такой сценарий использовался для объяснения небольшого роста популяций пигмеев [433] . Но у нас нет никаких доказательств того, что предки действительно испытывали подобное давление. Могла ли существовать другая причина? Да, это явление могло быть связано с развитием меньшего по размеру, но модернизированного мозга, менее затратного и более эффективного в работе. А раз так, то могла высвободиться энергия для инвестиции в рождение детей.

Неандертальцы и их соседи к отметке в 30 тысяч лет назад достигли самого большого объема полушарий головного мозга по сравнению с мозжечком любого примата, в том числе предков [434] . Согласно одному мнению, в ходе эволюции человека мозг становился все больше, пока не достиг этого пика. И потребность в его эффективном управлении и обработке данных возрастала, пока не был достигнут этап, который мог потребовать реорганизации систем управления данными [435] . Развитие мозжечка у предков могло быть связано с необходимостью справляться со все более сложной культурной и социальной повесткой. Оно обеспечило необходимую вычислительную эффективность для бесперебойной работы в новой среде с растущей плотностью населения и социальными и культурными сложностями [436] . Как и в случае с большей частью нашей истории, эта реорганизация мозга, позволившая людям взаимодействовать друг с другом и с обширной средой все быстрее и эффективнее, создавала предрасположенность некоторых людей к миру сложных технологий, который ждал их впереди.

Причина, по которой мы сегодня живем, а многие другие — нет, связана с числами. Мы видели, что охотники-собиратели зачастую были физически более крепкими, чем их соседи-земледельцы, и тем не менее последние в конечном счете победили первых из-за численного превосходства. У одних это занимало больше времени, чем у других, — вероятно, там, где условия были благоприятными для жизни охотников или неблагоприятными для сельского хозяйства, переход не был автоматическим. Джаред Даймонд утверждал, что после того, как люди пошли по пути сельского хозяйства, обратной дороги не было [437] . Это верно в рамках чрезвычайно стабильных и теплых климатических условий последних 10 тысяч лет, но совсем другое дело, если бы нам снова пришлось пережить еще один ледниковый период. Короткое и холодное воздействие позднего дриаса остановило экспериментальную тенденцию развития и одомашнивания сельскохозяйственных культур в Плодородном полумесяце, показав тем самым, что сельскохозяйственный «билет в один конец» сильно зависел от климата. Головокружительная постсельскохозяйственная экспансия мирового населения — один из примеров реакции человеческих популяций, когда изменения в биологических или культурных аспектах освобождали их от экологических ограничений численности. Хоть эти ворота открывались много раз и прежде, но, по общему признанию, это не приводило к результатам подобного масштаба.

Основные демографические и географические всплески в нашей истории были связаны либо с биологическими (а позже и с культурными) изменениями видов, либо с разрушением экологических барьеров. Мы впервые столкнулись с таким изменением в период глобального потепления эпохи эоцена. Оно позволило ранним приматам распространиться по лесам вплоть до сегодняшней Арктики. В этом случае именно изменение климата определило возможность для распространения леса и высвободило маленьких приматов из их экваториального дома. В других случаях для этого требовалось сочетание биологии и изменений окружающей среды. Так было и с миоценовыми обезьянами, распространившимися по субтропическим лесам Евразии. Как и в эпоху эоцена, период климатического потепления позволил теплым сезонным лесам распространиться по всей Евразии. Но обезьяны, оставшиеся «взаперти» в Африке, не могли добраться до них по двум причинам: во-первых, море отделяло Африку от Евразии, поэтому им было не перебраться на другую сторону, а во-вторых, у них не было подходящих биологических атрибутов — жестких зубов, чтобы есть крепкие орехи, и они не могли существовать в этих сезонных лесах. Как только обе проблемы были преодолены, обезьяны быстро распространились по всей Евразии и приняли множество различных форм.

В течение нашей долгой эволюции биологические изменения не раз позволяли видам существенно расширить свою географию [438] . По мере того как протолюди расширяли свою экологическую толерантность, обзаводясь соответствующими изменениями в анатомии, они распространялись по всей Тропической Африке из своей основной зоны обитания, которая находилась на территории современной Эфиопии, а затем двигались на юг в Южную Африку. Вполне возможно, что это позволило им продвинуться на север, а также в некоторые части Евразии. Быстрое распространение Homo erectus в саваннах Африки и Южной Евразии около 1,8 миллиона лет назад также объясняется биологическими изменениями, которые ознаменовали начало нашего рода, Homo.

Другие быстрые экспансии связаны с изменениями в технологии и культуре, а не с биологическими атрибутами, хотя довольно трудно определить, когда к изменениям приводит технология, а не сами перемены в среде. Быстрое распространение протопредков через Северную Африку в Аравию может быть связано с периодом засушливости, который раскрыл огромные территории бывшего леса и превратил их в саванну и семиаридную степь. Люди, жившие в этих условиях в ограниченном районе на северо-востоке Африки, неожиданно открыли для себя возможности по мере расширения их среды обитания. Они изобрели раннюю версию технологии метательных снарядов, атерийскую культуру, которая, во взаимодействии с обусловленным климатом изменением окружающей среды, могла ускорить процесс.

Этот вид экологического высвобождения, позволяющий быстро завоевывать территорию, по-видимому, ознаменовал собой основную экспансию человека в незаселенные регионы мира. С Аравийского полуострова предки сначала перебрались в Индию, а затем проследовали через Юго-Восточную Азию вдоль поясов саванн, которые возникли в результате изменения климата. Оказавшись в Австралии, люди распространились по всему необитаемому континенту с молниеносной скоростью.

Великая экспансия предков в тундростепях Евразии опять-таки была совершена людьми, которые приспособились к этой среде обитания в локализованном районе. Как и в случае с атерийцами, как только среда обитания расширилась, люди стали искать источники пищи и новые местообитания. Вторжение в Северную Америку после исчезновения барьера в Берингии было одним из самых быстрых в доисторические времена. Новая технология строительства лодок может объяснить невероятную скорость, с которой одни люди достигли южной оконечности Южной Америки, в то время как другие обнаружили (как это первыми сделали австралийцы) огромные пустые земли прерий и саванн со множеством пасущихся животных.

Эти быстрые завоевания территории вскоре остановились, поскольку население осело, достигнув той плотности, которую могла поддерживать новая окружающая среда. Хоть и существуют мнения о чрезмерной эксплуатации и даже массовом излишнем уничтожении животных по мере распространения популяций предков [439] , мало что говорит в пользу этой точки зрения, за исключением ограниченного пространства островов. Но даже если такое излишество имело место в определенных местах, нет никаких свидетельств массового демографического взрыва, подобного тому, который мы видим в начале производства еды. Именно с появлением земледельцев мы видим серьезные изменения в плотности населения и в социальной структуре. Когда климат стабилизировался, демографическая и географическая экспансия земледельцев была гораздо больше связана с новыми технологиями, чем с изменением окружающей среды. Этим ознаменовалось начало иллюзии прогресса в мире неустойчивого роста — мечты, которая превратилась в кошмар из-за нашей прокрастинации, в то время как нынешнее состояние и будущее нашей планеты висят на волоске из-за нашей прожорливости. Как мы могли довести дела до такого печального положения? Ответ заключается в том, что мы дожили до настоящего времени не как эволюционные суперзвезды, а как вредители, проникшие в каждый доступный закоулок.

Обуздание будущего — это сущность человеческой истории. Вспомните, что успешные популяции, которые в конечном итоге привели к нашему появлению, всегда жили поодаль от других людей, монополизировавших лучшие территории. Мы родились от бедных и слабых, которые должны были тратить каждую каплю энергии на поиски остатков, за счет которых выживали. Это может показаться немного недостойным тех из нас, кто видит себя на вершине эволюции, но это и есть отрезвляющая реальность нашей истории. Каждый шаг непредсказуемой истории на пути к нам был отмечен популяциями новаторов, живших на периферии. Многие пали на обочине, но одна популяция прошла весь путь, чтобы рассказать обо всем этом.

Кем были эти окраинные новаторы, которые внесли свой вклад в нашу родословную? Их было много: миоценовые обезьяны, начавшие есть листья и орехи в сезонных лесах, потому что у них не было доступа к основному тропическому лесу с его фруктовым изобилием; Тумай или один из ее кузенов, которые стали экспериментировать на окраине этих лесов; Рамидус, озерный человек, и его сородичи, выбравшиеся на периферию многослойного лесного полога; H. erectus и его потомки, в том числе H. heidelbergensis, который жил там, где редколесье встречалось с травянистыми сообществами, и вывел мясоедство на новый уровень; нубийцы и атерийцы, научившиеся выживать в негостеприимной пустыне; народ Ниах, которому удалось выстоять на краю устрашающего тропического леса; люди, уцелевшие после извержения Тоба; жители Центральной Азии, которые приспособились к жизни в степи и извлекли из этого максимальную выгоду, когда тундростепь захлестнула Евразию. Если бы мы оказались в прошлом, не зная, как климат изменит мир, мы бы не дали никому из этих ребят шансов на победу. Конечно, всех их должен быть отсеять естественный отбор. Но этого не случилось, и мы живем сейчас здесь благодаря их устойчивости и удаче.

Живя на грани, новаторы должны были искать способы снижения риска остаться без еды, воды, крова или партнеров. Я убежден в том, что жизнь на окраинных территориях отсеивала изобретательных людей от остальных. Эти супервыживальщики могли справиться с угрозой непредсказуемой доступности продовольствия или воды лучше, чем кто-либо другой в своем роде, поэтому когда климат изменялся и ухудшал ситуацию вокруг, именно они и их потомки добивались лучших результатов. Самая ранняя форма управления рисками, судя по всему, включала выживание на границе двух или более местообитаний или в мозаике местообитаний. Выйдя из лесной зоны комфорта, эти новаторы добились лучших результатов, придерживаясь мест, где рядом находились несколько разных сред обитания, и это позволяло им использовать большее разнообразие видов пищи, чем если бы они жили в одной среде обитания. Вероятно, эта стратегия оказалась долгоиграющей: мы обнаруживаем, что Тумай уже живет на краю озера недалеко от края редколесья; позже мы снова видим эту стратегию у средиземноморских неандертальцев, которые жили между утесами, саванной, озером и побережьем; неандертальцы и протопредки Схула, Кафзеха и Табуна жили в мозаичных местообитаниях и саваннах; предки в Ниах обитали на краю тропического леса, реки и саванны. Мы даже встречаем эту стратегию у многих выживших групп охотников-собирателей, которые дожили до наших времен в Австралии, Калахари и Америке: это были самые умные люди из всех.