Чтение онлайн

Он появился в литературном объединении поздней осенью 1960 года. Объединение действовало при редакции газеты «Заполярье» и дважды в месяц собирало обширную аудиторию. Самая большая редакционная комната с трудом вмещала начинающих литераторов, самодеятельных критиков и почитателей местных талантов. Шли горячие споры о литературе, с жаром обсуждались стихи и проза членов объединения, тут же отбирались для рекомендации в печать лучшие произведения. Газета «Заполярье» регулярно выпускала литературные страницы. Вышел в свет коллективный сборник стихов «Под Полярной звездой». Готовилась объемистая книжка воркутинской прозы. Городская студия телевидения осуществляла художественные постановки и снимала документальные фильмы по сценариям местных авторов. Самые способные члены объединения поступили в Литературный институт, самые «пробивные» выпустили свои первые книжки.

Родилась и стала набирать силу правдивая литература о городе с однобокой и не совсем объективной репутацией. Члены литературного объединения поставили перед собой благородную задачу: рассказать людям о суровом и своеобразном крае, привлечь в Заполярье энтузиастов и романтиков, живущих не хлебом единым.

Собственно говоря, такую задачу можно было не ставить. Она родилась сама по себе, была внутренним убеждением и естественной потребностью каждого, кто пробовал здесь свое перо.

Саша Никулин не был исключением.

В течение нескольких занятий он сидел, забившись в угол комнаты, и упорно молчал. Далеко не поэтическая внешность его никак не привлекала внимания спорщиков. Среднего роста, костистый, впалощекий, он явно не вписывался в яркую и шумную среду начинающих литераторов.

Занятия в объединении вели поочередно достаточно опытные литераторы-полупрофессионалы, такие, к примеру, как ленинградский поэт Вячеслав Кузнецов.

На одном из очередных занятий председатель нашего объединения, поэт и преподаватель физики в горном институте Вадим Трусов, сказал:

— Почему-то у нас новый товарищ все время помалкивает. Вы что-нибудь пишете?

Саша Никулин поднялся, заволновался, как школьник, смущенно ответил:

— Пытаюсь писать стихи.

— Давно?

— Первое стихотворение написал в пятом классе.

— А сейчас вы в каком? — поинтересовался кто-то из острословов, каких в объединении было достаточно.

— В девятом, — серьезно ответил Никулин и часто-часто заморгал глазами, густо подсиненными угольной пылью.

— Вы горняк?

— Да. Работаю на «Капитальной». Электрослесарем.

— Почитайте нам что-нибудь, — предложил Трусов. — У нас так принято. Для знакомства. Это, конечно, не обязательно. Но если есть желание…

Никулин помялся в нерешительности, потом достал из бокового кармана вдвое перегнутую ученическую тетрадь и, слегка заикаясь (он всегда слегка заикался, читая стихи), стал громко чеканить слова:

В комнате наступила тишина.

— Плохо? — не выдержал автор. — Я понимаю, что теперь такой стиль не в моде. Но мне нравятся нормальные смысловые строки. Дробление мысли ненавижу… А мода — это тучи, которые приходят и уходят, небо остается. — Голос Никулина крепчал, в нем появились задиристые нотки, он готов был спорить и доказывать свою правоту.

— Мне ваши стихи понравились, — сказал председатель. — Почитайте еще.

— Хорошо, — сказал Саша, подумав. — «Первая высота». Это вроде бы про себя писано, автобиографическое.

Я спросил:

— Саша, вы печатались где-нибудь?

— Печатался. В шахтерской стенгазете…

Все дружно рассмеялись. Серьезным оставался только Никулин. Казалось, он не понимал, почему его сообщение вызвало такой взрыв веселья.

— А в другие издания не посылали свои стихи? — поинтересовался кто-то.

— Пока не посылал. Рановато, считаю. Но писать научусь. Вот увидите. Я упорный. В ремесленном у меня была кличка «Упорный»…

Позже, когда мы близко познакомились и подружились, Саша дал мне почитать свои первые поэтические тетради. Он относился к ним насмешливо, даже издевательски, но берег, чтобы следить за своим ростом, как он выразился, «в динамике».

Динамика была поразительной. Я не говорю о высоком барьере, который преодолел этот человек на пути познания русской грамматики от первой поэтической пробы до последних тетрадей. Было просто трудно поверить, что это писалось одним человеком. Но в большей степени меня поразило другое: способность преодолеть подражания и откровенные перепевы Есенина и Твардовского, перед которыми Никулин преклонялся. Много лет спустя я узнал, что, спускаясь в шахту, Саша постоянно носил с собой есенинский томик. Это был его талисман. Когда я пишу эти строки, разбухший от угольной пыли томик лежит на моем столе и вызывает щемящее чувство горькой утраты. Книжка была найдена во внутреннем, специально пришитом кармане шахтерской робы Никулина, когда его, мертвого, подняли на-гора…

В тот вечер новичок долго еще читал стихи, хотя его уже об этом не просили. Но он почувствовал, что многим стихи нравились, и шпарил без остановки, как человек, который долго молчал, а потом вдруг получил возможность выговориться до последнего слова.

Домой вы возвращались вместе. Было морозно. Над городом висел густой туман. Круглые фонари на столбах казались маленькими лунами в окружении оранжевых ореолов.

У одного из фонарей Саша остановился.

— Красиво, правда? — сказал он. — Вот так бывает в ночном перед рассветом. Туман над лугами уже поднялся, а луна еще не спряталась и кажется очень низкой — бери рукой… Я давно хотел прийти к вам, да все как-то не выходило. Честно говоря, стеснялся. Даже побаивался…

— Неужели мы такие страшные?

— Не в этом дело. Думалось, что если вы меня раздолбаете, то надолго пропадет охота писать…

— Как-нибудь специально сядем и поговорим обстоятельно о ваших стихах. В них, Саша, много-много несовершенного, — сказал я.

— Это же хорошо! — воскликнул он. — Достижение вершины означает конец поиска. А конец поиска — душевная смерть. Согласны?

— Пожалуй. Но ваша формулировка тоже требует уточнения… Вы действительно учитесь в девятом классе?