Чтение онлайн

— Да. Еще три года школы, а потом институт…

— Конечно, литературный?

— Нет. Только горный… В детстве я мечтал быть врачом. Не вышло. Жизнь внесла поправку. Отец у меня был медиком… коновалом в колхозе. Он погиб на войне…

Оказалось, что мы живем в соседних домах. Это были первые в нашем городе крупнопанельные дома, недавно заселенные, и люди, переехавшие в них, еще не успели узнать друг друга.

— Заглядывайте в гости, — пригласил Никулин. — У меня теперь царские хоромы. На троих — две комнаты.

— А где вы раньше жили? — поинтересовался я.

— На старом поселке. Там была барачная восьмиметровка. Теперь благодать! Жена не может нарадоваться. Пошла работать по специальности.

— Где она трудится?

— На хлебозаводе. Она у меня мастер по калачам и пышкам. А пока жили в бараке, работала кочегаром.

— Тоже на хлебозаводе?

— Нет. Дома. Мы в своем бараке за зиму сжигали восемь самосвалов угля. Надо же было его перешуровать кому-то. Иначе вода в ведре замерзала. А у нас годовалый Вадька… Раз шесть перекладывали печку, кирпичи не выдерживали, рассыпались. Ребята на участке спрашивают: «Саня, у тебя жена кем работает?» Говорю — «кочегаром». Так и пошло… Теперь ванная, туалет, канализация, горячая вода… А главное — свой письменный стол. Роскошь!..

ИЗ АРХИВА АЛЕКСАНДРА НИКУЛИНА.

В Кировской области есть Сунский район, а в районе том имеется Ошецкий сельсовет, а в сельсовете — деревня Осиновцы, где кончается действие всех общественных видов транспорта, которыми надо добираться сюда от железной дороги 230 километров.

Но если еще отшагать две версты по сказочной красоте знаменитых Вятских увалов с обнажениями разноцветной земли, похожей на горку пасхальных крашенок, да в конце этого недолгого пути закатать брюки или подобрать подол и перебрести родниковой прозрачности речуху, то и предстанет перед вами на другом берегу светлая моя деревенька Пилья.

В этой вятской глуши посчастливилось мне родиться в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Мать моя — Ольга Ефимовна — маленькая хрупкая женщина с монгольскими чертами лица, произвела меня на свет совсем еще молодой, тридцатилетней. Это случилось в самом конце августа, в разгар жатвы. В том году жатва была долгожданной, как никогда, потому что тридцать третий год знаменит голодом. Не у всех хватало сил и терпения дождаться созревания хлеба, многие крестьяне подкашивали колоски молочной зрелости, чтобы не умереть и дотянуть до страды.

В уборке урожая участвовали все, кто способен был держать в руках серп, косу, грабли и вилы. И мать моя, будучи на сносях, не могла оставаться дома, ходила со всеми в поле, где и разрешилась в жаркий полдень 29 августа. Процедура эта была ей не в новинку, потому что рожала она меня шестым по счету, а оказался я — первым: пятеро моих сестренок и братишек поумирали от хилости и болезней.

День моего появления на свет был памятен еще одним семейным событием. Привезли роженицу с младенцем в дом, а там — покойник. Приказал долго жить дед Григорий — родитель моего отца. Так что в одночасье и родины и похороны: радость и слезы. Потом уже говорили мне богомольные старушки, что дед Григорий был, видимо, безгрешен, потому как всевышний прибрал его в ту самую минуту, когда вскрикнул внук — будущий кормилец и надежда семейства.

После меня мать родила еще троих, но выжила только самая младшая сестренка — Ирина, появившаяся на свет в 1941 году. В июле того страшного года отец ушел на фронт и дочь свою никогда не видел. И она никогда не видела отца, потому что в сорок втором он погиб под Смоленском, будучи в составе десанта. Не осталось от отца даже фотокарточки — только похоронка да письмо человека, который видел его гибель, но места захоронения не знал: десантники не всегда могут подобрать и предать земле тело погибшего товарища.

Так и остались мы втроем: матери тридцать восемь, мне — восемь, Иринке — восемь месяцев.

Это я напишу через много лет, потому что переживу те невыносимые годы. А мог и не выжить. Родился я хилый, болезненный, и как только стал чуть-чуть соображать, видел на себе жалостливые взгляды женщин, которые, не стесняясь, с деревенской непосредственностью, говорили обо мне, как о покойнике: «Смотри-ко, Ольгин парнишка зажился. У ней до таких годов ни одно дите не задерживалась, бог прибирал…».

Слышал я это и решил не ждать божьей милости, поклялся себе выжить, вырасти ловким и сильным, вроде кому-то назло. А уже шла война, есть было нечего, одеваться и обуваться — не во что. Ячменный хлеб наполовину с половой казался медовым пряником, жмых, потихоньку добытый на колхозной ферме, — шоколадной конфетой, подкорка молодой ели — медом, березовый сок — напитком богов… А уж когда сходил снег, утерянные осенью колоски на хлебном поле были моими, «озимая» клюква на мшарниках — моя, дикий лук, щавель, лебеда и крапива, осиновые почки, черемуховый цвет… А уж потом, в разгар лета и до глубокой осени — грибы, ягоды и все прочие дары нашего леса, не считая огородины всякой, помогали мне, как нынче говорят, решать поставленную задачу. И еще помогала коза, любимица и кормилица наша — Мурка.

Зимой учеба в школе, летом работа в колхозе — от зари до зари, наравне с женщинами, стариками и старшими подростками. Но я не отставал, потому что уже чувствовал ловкость и силу. Этому способствовало увлечение спортом под руководством безногого школьного физрука. Лыжи и гимнастика стали моей страстью. На самодельном турнике я делал «скобку» и крутил «солнышко». В сорок пятом занял по лыжам третье место в районе среди ребят своей возрастной группы. А в сорок шестом меня послали на межрайонные соревнования в Уржум, где мне досталось только шестое место по причине, о которой никто не знал, кроме меня.

Дело в том, что перед соревнованиями нам выдавали белые булочки и шоколад. Я видел это чудо впервые с начала войны и решил не есть, а запрятать и привезти в деревню Иринке. Я был ее нянькой, воспитателем и кормильцем, когда мать с темна до темна трудилась в колхозе или в зимние месяцы отрабатывала свою норму на лесозаготовках.

Так я и сделал: припрятал лакомства. Потому, видимо, не хватило сил обойти соперников по лыжне, которым шоколад помог вырвать у меня лидерство. Но я не жалел, что не вошел в состав сильнейших и не получил диплома. Зато какой праздник был в нашем доме, когда Иринка и мама увидели белые булочки и плитку шоколада «Гвардейский». И хотя война уже кончилась, зима сорок шестого была такой же сирой и голодной, как и все военные годы.

Но война кончилась. Уже не носили по домам похоронок, поутихли бабий плач и причитания. Кое-где в избах появились уцелевшие мужики в гимнастерках и медалях. Еще продолжали ждать и надеяться те, у кого сыновья и мужья пропали без вести. И я тайно надеялся, что однажды на рассвете явится отец с вещевым мешком за плечами, подхватит меня и сестренку на руки, подбросит к потолку, угостит сладкой баранкой. И заживем мы счастливо… Ждал я и надеялся, хотя понимал, что ошибки быть не могло: на комоде под скатеркой лежал страшный треугольник — свидетельство очевидца отцовой гибели.