Вышивальщица
Шрифт:
Перед экзаменом – компьютерное тестирование. Оценки идут в диплом. Пересдать почти нельзя».
? ? ?
Наступил день, когда таблеток не осталось совсем. Арина обошла дюжину аптек, выбросила бесполезный рецепт, переступила через гордость и поехала в психоневрологический диспансер. Диспансеризацию первый курс лечфака проходил в ноябре, и всем выдали паспорта здоровья. Так что если в диспансере её поставят на учёт, никто ничего не узнает, и новую справку из ПНД не потребуют.
– Рецепт я вам выпишу, но лекарства придётся покупать за деньги, бесплатные полагаются только инвалидам, – сказала врач, и Арина торопливо закивала.
– Вам стоит выбрать другую профессию. После окончания университета вы не сможете работать по специальности. Вероятнее всего, у вас биполярное аффективное расстройство второго типа. Вам повезло, что – не первого. При правильном лечении можно добиться устойчивой ремиссии.
Арина молча кивнула.
– Ваши родители не страдали… подобным? Не знаете? Нет? А раньше у какого врача наблюдались? В частной клинике? Это не очень здорово. Видите, вам там даже не объяснили, что без лекарств вы не сможете жить нормальной жизнью.
(Ей всё объяснили, очень подробно, но не рассказывать же врачу, что таблетки закончились, рецепт не действует, до сессии меньше месяца, а от дешёвых антидепрессантов у неё появилась сонливость, которая перед сессией ни к чему).
Вдохновлённая тем, что «больная охотно идёт на контакт, рассуждает адекватно, осознаёт необходимость лечения», как она записала в карточке, врачиха словно задалась целью ввести Арину в депрессию, от которой должна – вылечить. Заповедь «Прежде всего не навреди» она толковала по-своему.
– Антидепрессанты, вопреки мифам, не ведут к привыканию. Не будете принимать их регулярно, не сможете учиться. Рядовые ситуации вроде несданного экзамена вам покажутся безвыходными. Депрессия в разы увеличивает риск суицида. Вам никогда не хотелось?..
– Нет, – помотала головой Арина и через силу улыбнулась. Она ни за что не расскажет, что ей – хотелось, в школе, но жалко было бабушку с дедушкой: как они это переживут?
Воспользовавшись паузой во врачихином монологе, Арина вежливо напомнила о рецепте и назвала таблетки, которые ей помогали. И ужаснулась, когда врач отменила препараты лития, которые держали устойчивую ремиссию целый год. И держали бы больше, если бы не кончились…
На её робкие возражения врач разозлилась:
– Вы мне будете рассказывать, чем вас лечить? Зачем же вы сюда пришли, если сами всё знаете?
– За рецептом.
– Это вам в Осташкове рецепты выписывали, а у нас сперва лечат, и на основе лечения подбирают индивидуальный комплекс препаратов. Вы же сами говорите, что прежние лекарства перестали помогать.
– Перестали, потому что я изменила дозировку. Уменьшила.
– Кто вам дал право самой определять дозировку? – выкрикнула докторша, которая от такой наглости аж поднялась из-за стола.
– Выпишите мне литий, у меня сессия через месяц, я же не сдам… Пожалуйста! Ну, пожалуйста! – взмолилась Арина.
– Я вам назначу комплекс современных препаратов. И через месяц… нет, через два. Через два месяца придёте на приём.
В общежитие она возвращалась с ощущением обречённости.
? ? ?
«Современные препараты», выписанные столичным врачом, оказались антидепрессантами, стоили недорого даже по студенческим меркам, и имели странное действие: Арина испытывала безразличие ко всему, и даже не переживала из-за несданного зачёта по анатомии, без которого её не допустят к госэкзамену на втором курсе. Видимо, врач ошиблась с дозировкой и назначила слишком большую. Депрессия отступила. А нормотимиков, удерживающих настроение в приемлемом диапазоне, врач не выписала, и Арине с трудом удавалось себя контролировать. На это уходили все силы, а на учёбу сил не оставалось: летнюю сессию Арина сдала с трудом, все три экзамена «удовлетворительно». То есть, о стипендии на втором курсе можно не мечтать.
Вдобавок ко всему она насмерть рассорилась с соседками по комнате, которые бесцеремонно вытащили из шкатулки и распотрошили упаковки шебби-лент («Ой, красивые какие! А что ты с ними будешь делать?»), влезли в Аринин альбом с рисунками для будущих вышивок, и пристали к Арине с расспросами.
Рисунки, по мнению Нелли и Нади, были странными: серая лента асфальта, по которой уходит автобус, расплываясь в струях дождя; увитый плющом забор, за которым виднелась крыша дома; куст шиповника с невзрачными облетевшими цветками; песчаная дорожка, ведущая к мрачным высоким воротам.
Арина не стала ничего объяснять и накинулась на девчонок с упрёками.
– Нравится по чужим тумбочкам лазить? Мне что, замок покупать, навешивать? И не стыдно вам?
– Аринка, ты чего? Мы же не брали ничего, только альбом. А шкатулка на тумбочке стояла, мы открыли посмотреть, ничего не взяли. Чего ты на нас налетела-то?
Вечер прошёл в молчании. Девчонки извинились. Арина чувствовала себя виноватой: наговорила им всего, назвала непорядочными негодяйками. Как будто негодяи бывают порядочными. Не могла же она рассказать, что рисунки это эскизы к будущим вышивкам. Автобус – это Настя Пичугина, её подружка по приюту. Под кустом шиповника они любили сидеть с сестрой Агафьей, уединившись от всех и открывая друг другу душу. По дорожке из песка её провожала до монастырских ворот матушка Анисия, с которой они, наверное, больше не увидятся. А за забором, по которому взбирался в небо зелёный хмель с забавными шишечками, жил Никита, которого она считала другом, а Никитина мама считала её быдлом.
Из дневника Арины
«Методисты словно сговорились с деканатом: распланировали сессию так, чтобы было удобно преподавателям. То есть свалили все экзамены в кучу, так что отдохнуть и подготовиться (прочитать все лекции и ответы к вопросам) невозможно. Самый сложный экзамен – биология, объём материала огромный, в учебнике пятьсот страниц, а в голове каша».
«Однажды ехала в метро, и на эскалаторе рядом ехали преподы с нашего факультета. Я отвернулась, чтобы не узнали. Одна рассказывала другой, что ей студент предложил деньги за зачёты, а она не взяла, потому что МАЛО».
? ? ?
В Осташков она приехала невесёлая. Депрессию Вечесловы посчитали банальной усталостью, которую лечили пикниками с рыбалкой и костровой ухой, походами за ягодами и за грибами. От «общественных работ» Арина не уклонялась: собрала мешок шишек для самовара, под бабушкиным руководством сварила варенье из черники, научилась управляться с лодочным мотором (лодка у Вечесловых была своя, купили прошлым летом) и, по словам полковника, рулила как заправский лихач. Но делала всё это, лишь когда её об этом просили. И днями сидела на веранде с вышиванием, ничем больше не интересуясь.
Втайне от мужа Вера Илларионовна свозила Арину в храм, на беседу с батюшкой, к чему та отнеслась совершенно равнодушно. Батюшка сказал, что с ней всё нормально и бесами она не одержима, а болезнь надо лечить лекарствами, а не молитвами. Про бесов показалось забавным. «Да какие к чертям бесы» – проворчала Арина. Вера покраснела, а батюшка одобрительно кивнул. О том, что на втором курсе ей предстояло жить без стипендии четыре месяца, Вечесловы так и не узнали.
То, что творилось с ней летом и из чего с трудом удалось выкарабкаться, тянулось в памяти ужасным шлейфом. «Скорая», которую вызывали бабушке – из за неё, Арины. Разбитый хрустальный кувшин – подарок Вечесловым на свадьбу; они берегли его почти сорок лет, а Арина разбила (нечаянно, потому что у неё начался тремор рук, о котором рассказывала врач. Но… вдруг Вечесловы подумали, что она – нарочно?!)