Чтение онлайн

– А кто бы тогда её взял?– вскинулась Вера, гневно глядя на мужа. – Загнулась бы давно в специнтернате, а так – выросла, живёт, работает, нас с тобой любит. Не любила бы, домой бы вернулась.

Она ведь из-за нас не едет, нас от себя бережёт… И врёт, что всё у неё хорошо. А я чувствую, что плохо, всё плохо, Ваня! Поезжай, привези её, ради Христа!

Ивану Антоновичу не удалось обмануть жену, не удалось обмануть себя: на сердце лежала тревога, тяжёлая, как свинцовое одеяло, которым его накрывали на магнито-резонансной томографии.

Как он и предполагал, академический отпуск оказался ложью, в университете Арина больше не училась, из общежития ушла «вот буквально вчера, и вещи забрала». На вопрос, где она теперь живёт и где работает, полковник ответа не получил.

– Она не сказала. Потихоньку ушла, мы даже не видели, когда она вещи забрала. И звонки сбрасывает, не отвечает. А про работу мы не знали, думали, она к парню своему ездит каждый вечер… А ночевать в общежитие возвращалась, – торопясь, рассказывали студентки.

– К какому парню? Про какую работу? Она что, работала? Что ж вы за подруги, если не знаете ничего?

– Почему не знаем? Знаем. Ни к кому она не ездила, она стипуху не получала весь год, а работала в офисе на Комсомольской площади, после занятий, пять вечеров в неделю, уставала сильно, потому и сессию не сдала, – сказала Лида, и девчонки с удивлением на неё уставились.

– Ты знала?! И молчала?

– Она просила вам не говорить.

За день Вечеслов съел упаковку валидола, обошёл все офисы на Комсомольской площади, побывал в отделах кадров трёх железнодорожных вокзалов, выходивших на Комсомольскую площадь, в Центральном доме культуры железнодорожников, в музее таможенной службы и в универмаге «Московском». Поиски успеха не имели (Каланчёвская улица располагалась в стороне от Комсомольской площади, по другую сторону железной дороги). Домой полковник вернулся ни с чем, привёз обратно рецепт и деньги и, не в силах сдерживаться, рассказал обо всём жене.

Неизвестно, что было бы с Верой, если бы Арина не позвонила в Осташков тем же вечером:

– Ба, привет, это я.

Услышав внучкин беззаботно-весёлый голос, Вера громко закричала в телефон:

– Аринка, беда ты бедовская! Чуть до инфаркта не довела… Что ж ты вытворяешь-то?! Где хоть ты есть-то? Дед к тебе ездил, не нашёл, обратно приехал. Разве ж так можно? Он с тобой поговорить хочет.

Полковник отобрал у неё трубку и долго и смачно ругал внучку, требуя немедленно ехать домой и не «шлёндрать по общежитиям».

– Я не шлёндраю, я комнату сняла в пригороде, – успокоила его Арина. – Хозяйка хорошая, мы тут вдвоём с ней… Работаю в офисе, работа несложная, справляюсь. Со мной всё нормально.

– Нормально?! А документы зачем забрала? Учиться-то теперь как?

– Дед, угомонись. Я отдохну немножко и восстановлюсь. Пропущу год, ничего страшного. А рецепт мне в диспансере бесплатно выписали, и таблетки помогают. То есть, сначала не помогали, а потом стали помогать. Я теперь спать могу. И есть могу, с работы приезжаю и мету как пылесос всё, что тётя Нина сготовила. Она вкусно готовит. Дед, ты не переживай за меня, и бабушке скажи, чтобы не переживала. Я ещё позвоню… Да, я вам деньги перевела, на почту. Ну, те, что вы мне посылали. Я же пенсию получала и стипендию, и работу нашла, на полставки. Мне хватало, даже на театры оставалось, я ходила каждый месяц, все московские премьеры пересмотрела. Всё, пока!

? ? ?

– Ну, как она? Где она? Адрес хоть сказала?

– Скажет она… Ни словечком не обмолвилась. И домой, сказала, не приедет. Сказала, чтобы мы не переживали.

– Вот окаянная…

Больше всего на свете «окаянной» хотелось домой. Приехать и остаться навсегда, на всю жизнь! Лепить с бабушкой пельмени, ловить с дедушкой рыбу, зимой кататься на лыжах, вышивать, читать книжки… Найти какую-нибудь работу… Ей будет хорошо, будет просто замечательно! Но во что она превратит жизнь Вечесловых, со своими приступами, которые повторяются всё чаще?

Ехать в Осташков нельзя.

Врачихе из ПНД Арина рассказала всё – о неотвязной депрессии, о таблетках, которые так и не купила. О том, что не может даже вышивать, потому что у неё дрожат руки. – И вытянула растопыренные пальцы.

– Синдром отказа. Привыкание, будь оно неладно. На препаратах пишут, что его нет, а оно есть. Ты таблеток вообще не пила, никаких?

Арина призналась, что принимала литиевые препараты.

– И как? – поинтересовалась врач. А Арина думала, что она будет кричать, как в прошлый раз, и вообще её убьёт. Она ведь отменила литий, а Арина её не послушала…

– Тошнит всё время. И галлюцинации бывают иногда.

– Голоса слышите? – врач от волнения перешла на «вы».

– Нет. Только вижу – то, чего нет. Настю, мы с ней в детстве дружили, давно. Маму. Я её шестнадцать лет не видела, я лица её не помню уже! А она приходит, такая же, как тогда. Я её вижу! И при этом понимаю, что мне это только кажется, уговариваю себя, что это ненастоящее. И тогда они уходят. Призраки тех, кого я любила. А я… продолжаю их любить.

– Это хорошо, что звуковых галлюцинаций нет. Иначе бы я рекомендовала стационар. Будешь принимать таблетки, которые я тебе выпишу, и это пройдёт. Не будешь – кончится дело больницей.

Арина торопливо заверила, что – будет. Честное слово!

– А работаешь где?

– В библиотеке, – солгала Арина. Отчего-то стало стыдно, что она уборщица.

– А с учёбой какие дела? – лезла в душу настырная докторша.

– Живут же люди без высшего образования, и я проживу. Всё нормально, я не очень расстраиваюсь по этому поводу.

С лица Арины исчезла улыбка.

– Что, совсем никогда не расстраиваешься? И ничему не радуешься?

– Нет, почему? Радуюсь. И расстраиваюсь. В прошлом месяце мне премию не дали, сказали, плохо работала. Я конечно обиделась, но не плакала. И всё равно со мной что-то не так! Настроение прыгает, то хорошо, то плохо, ни с того ни с сего. Иногда мне от этого делается страшно.

Врач покивала, соглашаясь. Биполярник тем и отличается от шизофреника, что способен анализировать своё состояние и рассуждать адекватно. Слава богу, у девчонки БАР второго типа. Первый тип – тяжёлый, с гипоманиями и «голосами». А она справляется с собой.

? ? ?

За комнату в подмосковном Кратово хозяйка брала недорого. И жалела Арину, которая домой приезжала совсем никакая и бухалась в постель. А в выходные дни покупала в магазине продукты, убирала две хозяйкины комнаты и кухню, стирала, гладила, мыла посуду. Готовила Нина Степановна на двоих, заставляла Арину съедать всё что на тарелке и ругалась, когда она отказывалась есть:

– Тёть Нин, я не могу, устала очень. Я потом поем.

– Потом это значит никогда. Ешь без возражений. Или невкусно сготовила?

Еда была вкусной, Нина Степановна доброй, и всё было бы прекрасно, если бы не работа. Кроме кабинетов, тесно заставленных столами, под которыми приходилось ползать, и массивными стульями, которые Арина выдвигала и задвигала (ножки царапали пол, сотрудники злились, и стулья приходилось поднимать), в офисе был архив, в котором не убирались со дня сотворения мира. «Через неделю архив должен быть вычищен, и чтоб на папках – ни пылинки!» – начальник сделал строгие глаза, и Арина испуганно закивала.