Выстрел Собянской княжны
Шрифт:
— Его убили чечены… Во время беспорядков в Шемахе пять лет назад. Он поддерживал русских, это многим не нравилось, имамам особенно. Может, помните из газет Шемахское дело? Ах, нет, вы были тогда слишком малы! Я-то помню…
Она рукой поправила пряди волос, упавшие при быстрой ходьбе на ее прекрасное лицо. Доброе сердце юноши сжалось от сочувствия и жалости.— Вам многое пришлось перенести… — тихо сказал он.
— Пустое! — решительно отрезала княжна. — Страдания мои — ничто! Никогда не следует увлекаться страданиями, запомните это! Этому меня научил мой отец! Он был… Он был великий мужчина! Богатырь! Воин! Джигитовал так, что молодежь завидовала! Он очень меня любил, носил на руках и всегда делал подарки! А мама… Моя мама была первая красавица во всем княжестве! Представляете, его родители долго противились неравному браку, но согласились, когда увидели, до чего она хороша! Они говорили по-французски… У нас в доме была изрядная библиотека… Вы представляете себе это — библиотека в Шемахе?!
Речь Александры сделалась прерывистой, нервной, она с каждым словом говорила все громче и громче и, казалось, не могла остановиться. Слегка напуганный такой экспрессией, Константин Афанасьевич попытался увести беседу в сторону от предмета, столь волнующего спутницу, и сказал:— Что матушка ваша была красавица, это очевидно каждому столбу, а мне в особенности!
— Ха-ха-ха! — неожиданно заливисто, по-девчоночьи рассмеялась Александра, оборотив к молодому Кричевскому прекрасное смугловатое лицо, открывая под полными чувственными губами белоснежные ровные зубы. — Вы хоть сами поняли, что сказали?! Какой вы смешной, право!..
Переходы ее от трагического настроения к комическому и веселому были скоры и непредсказуемы, очевидно, вследствие перенесенных несчастий.— Вас, должно быть, напугал выстрел вашего… друга? — спросил Константин, радуясь тому, что спутница его пришла в хорошее расположение духа, был готов еще хоть сто раз предстать перед ней в смешном свете. Даже упоминание об инженере Лейхфельде не испортило его радость…
— Нет, нимало, — отвечала она, надвигая края салопа на лицо и пряча под ним волосы. — Я привыкла к подобным неожиданностям, и звучанье выстрелов меня не пугает. Опасность надо встречать гордо! Так учил меня мой отец…
— Надо же… — сказал Костя. — Никогда бы не подумал…
— А вы привыкли видеть в женщине безмозглое и безвольное создание?! Она для вас лишь средство, подобное домашнему скоту?!
— Нет-нет, что вы! Я хотел сказать: никак не мог подумать сегодня поутру, что встречу вас! Впервые иду под руку с княжной…
— Это так важно для вас? Вы верите в сословные предрассудки?! Так ли важно, кем человек родился? Важно, кем он себя ощущает! Душа важна! Нельзя приобрести высокую душу по праву рождения. Мы все равны перед нашими богами — и крестьянин, и император!
— Да вы революционерка! — вскричал, дурачась, Константин. — Заговорщица! Я вас арестовать немедля должен!
— Боже мой! — притворно испугалась она. — Я совсем забыла, что иду под руку с полицейским! Как вы коварно меня увлекли разговорами… Просто зубы заговорили! Да с вами надо держать ухо востро!
— Я буду счастлив арестовать вас… на всю жизнь, — тихо сказал Костя, но Сашенька сделала вид, что не расслышала последней фразы.
Так, шутя и балагуря, они незаметно дошли до квадратного здания новой Обуховской больницы.IV
— Какое будущее, господь с вами! — после чего страждущий любитель белорыбицы едва не отдал богу душу прямо на руках у опешившего доктора.
Разумеется, с такими настроениями Гейкинг быстро остался без практики и, обидевшись на весь белый свет, поступил на освободившееся место ординатора Обуховской больницы. Едва лишь увидав огнестрельную рану, Гейкель пришел в неописуемое возбуждение, бросил пинцет и зонд, замахал руками и закричал:— Нет, нет! Только в полицию! Зачем вы его сюда привезли?! Здесь уголовно наказуемое деяние налицо! Убийство!
— Побойтесь бога, доктор, я еще жив… — попытался пошутить побледневший Лейхфельд. — Это просто несчастный случай… саморанение при чистке револьвера…
— То, что вы пока живы, еще ничего не доказывает! — безапелляционно отрезал Гейкель. — Это ненадолго, а что потом?! А потом, милейший, одни неприятности! Так что… Степан! Беги немедля в полицейскую часть, пусть прибудет кто-нибудь для разбора случившегося и осмотра тела!
Лейхфельд передернулся и весь покрылся гусиной кожей. Лихорадка его враз усилилась от такого любезного приема.— Уважаемый коллега, что вы! — мохнатым шмелем загудел от дверей перевязочной доктор Герман. — Не следует так мрачно смотреть на вещи! Я уверен, мы с вами еще спляшем краковяк на свадьбе у господина инженера, если он нас пригласит! Вот, кстати, и невеста его здесь… А вот и господин полицейский, которого вы так желаете видеть! Он с самого начала был при деле!
— Это не полицейский! — решительно отверг кандидатуру Кости Гейкель, едва глянув в его сторону. — Это сынок нашего Афанасия Ильича, шалопай, каких мало! Я его знаю отменно! Мне нужен настоящий полицейский, уж простите, Константин Афанасьевич, взрослый и серьезный человек! Здесь вам не казаки-разбойники! Отвечать кто будет?!
— Хорошо, хорошо! — увещевал разбушевавшегося доктора милейший Герман. — Сейчас придет настоящий полицейский! Но не откажете же вы в помощи страждущему без сопровождения полиции?! Что-то я не припоминаю такого пункта в клятве Гиппократа! Давайте хотя бы рану осмотрим и перевязку сделаем!
Гейкель нехотя согласился, но при осмотре то и дело охал, вскрикивал и ужасался:— Мейн готт! Это просто ужасно… Ужасно! Десять! Уже десять!
— Что такое?! Что?! — испуганно вопрошал раненый Лейхфельд, не понимая слов врача. — Что такое десять?!
— Это я не вам! Десять уже… Пора мне чай пить, а я тут с вами вожусь… Сестра Мамошина, записывайте! Поступил в десять часов в тяжелом состоянии инженер Лейхфельд… Огнестрельное сквозное ранение при невыясненных обстоятельствах…
— Ну какие там невыясненные обстоятельства!.. — вымученно улыбнулся под его холодными руками раненый, раздетый по пояс, дрожа от озноба. — Я же говорю вам: саморанение! При чистке оружия! Вам что — моих слов мало?!
— Слово к делу не пришьешь, сударь! Сейчас вы еще можете это говорить, а завтра — неизвестно… Так что лучше помалкивайте и берегите силы: они вам еще ох как понадобятся! Мамошина, пишите: канал сквозной, с левой стороны… Ребра не задеты, легкое тоже цело, но повреждение плевральной области имеется! Это существенно затрудняет дыхание и является причиной сильного кровотечения, которое и привело впоследствии… Впрочем, погодите, это сейчас не пишите. Потом напишете. Пульс… хм… — Гейкель взял вялую руку Лейхфельда с синюшными ногтями, вскинул на цепочке серебряные часы-луковицу, — пульс неровный, невысокого наполнения, достигает ста двадцати… Нет, ста тридцати ударов в минуту! Да-с, голубчики мои! Дело серьезное! Все в вашей судьбе решат ближайшие два часа! Возможно возникновение осложнений, и тогда, милейший, увидите, кто из нас был прав! Пока советую помолиться и предпринять необходимые распоряжения!