Чтение онлайн

Видя все это, я особой тревоги, беспокойства не испытывал. Мне казалось, что теперь-то любые демагогические уловки не пройдут — жизненной среды им не обеспечено, и вообще отошла малина угодникам и приспособленцам. Центральная печать демонстрировала нам, районщикам, как следует обращаться с «инструментом созидания», и приемы были просты: пиши правду, раскрывай вчера еще запретные темы, думай сам и заставляй думать другого. Таким образом, за себя я не беспокоился.

Но я не учитывал одной важной детали. Устав возмущаться разбойничьей великовской правкой, я сначала искусственно подгонял добытый материал под заскорузлые требования редактора, а потом и сам не заметил, как начал халтурить. Теперь же с увлечением брался, например, разоблачать некомпетентность, «спутанность» специалиста, кстати давнего моего шефа по комсомолу Гудошникова, перешедшего в инженерный отдел райагропрома, придумывал прозрачный, естественный заголовок (в данном случае — «Гудошников не в курсе…»), но потом, уже в полосе, вместо живой и понятной речи читал связанные немудрыми диалогами кондовые штампы, которые только создавали видимость анализа. Конечно, так все еще говорили и на районных мероприятиях, недалеко ушла от казенщицы и областная газета, в которой я так любил «возникать», но это не могло быть оправданием. Особых мук творчества не испытывали Авдеев и Карандаш, четко выполнявшие требование редактора, чтобы ни один номер не выходил без критического материала.

Нашей газете не хватало новизны. Иной раз еще говорили о критикуемом, но никогда о том, как это было написано. Поворошив амбарные книги, я попробовал соорудить нечто вроде старых «Заметок публициста» об ответственности и чувстве вины, ввел в обиход некоторые фамилии и адреса, и редактор подписал «заметки» в печать без корректив, он же и рубрику присобачил удачную: «Журналист заостряет внимание», — но даже чего-то похожего на резонанс эта публикация не вызвала. Молчали и Моденов, и Саня. И тогда я растерялся. Ну вот, кажется, все перед тобой открыто, запретных тем нет, а ты слаб и беспомощен. И нельзя вроде удовлетворяться строчкогонством, но оставалось только это — кормить газету строчками, благо, что она у нас скотина неразборчивая.

Я сам в то время подготовил не один материал о сокращении заседательской суетни, бумаготворчества, под которыми подписывались секретари парткомов, один председатель колхоза и два специалиста, но ничего подобного на деле не происходило. Часами тянулись заседания исполкома райсовета или бюро райкома, и, слушая все, что на них говорилось, я дурел, как от наркотиков. Только не радужные картины рисовались мне, а полнейший завал, будь то какой-нибудь колхоз, коммунальное хозяйство или служба быта. Казалось, невозможно уже что-то поправить, изменить, перестроить. И я был не один такой впечатлительный.

— Кошмар какой-то, — уже как-то по-стариковски кудахтал Моденов, снова привлеченный к общественной деятельности в качестве освобожденного ответсекретаря районного общества борьбы за трезвость. — После войны из руин, из пепла города подымали, заводища, а теперь даже то, что еще скрипит, тащится своим ходом, поднять, подтолкнуть не можем. Нет сдвигов-то! И ведь вроде ясно сказано: не временное это, не пропагандистская кампания — вопрос жизни и смерти поставлен… Нет! Жареный петух нужен. Или термоядерный, прости господи…

А я с заседания исполкома бежал на заседание какого-нибудь отдела райагропрома или райкома, и наркотическое воздействие повторялось. Я физически чувствовал удушье, под затылком пугающе вздувались горячие свинцовые яблоки, и я прикладывал к тем местам холодную ладонь. Все субботы были отданы мероприятиям районного масштаба, оттачивались формулы перестройки, а я задыхался.

— Не могу больше, — пожаловался однажды Сане на совете райагропрома, — сил нет… Этой бестолковщине края не видно!

Он помолчал, потом натянуто улыбнулся.

— Усвоил? А я думал, тебе нравится перестройка, — проговорил с иронией.

— Это перестройка?! Это какая-то рубка лозы! Все с шашками наголо!

— И ты тоже, — серьезно уточнил Саня.

— И я тоже!

— А я говорил тебе: следи за Гнетовым…

— Флагман меняет курс?

— Или делает петлю, — усмехнулся Саня. — Он выбрал то, что и должен был выбрать: имитацию бурной деятельности. Теперь он первый говорит, что никакие объективные причины не могут служить оправданием тем, кто топчется на месте. Запланированное на три пятилетки ему требуется завтра же. Не можешь, обеспечить? «Все. Пожалуйста»… Перестраиваются и его прилипалы. Ты посмотри, сколько развелось добровольных критиков, инспекторов и ревизоров. Что критикуется и кто проверяется? Колхозы, председатели, — вниз по подчиненности. «Перестраивайтесь, мать вашу! Повышайте! Наращивайте! Резервы — в дело!» Вы что, офонарели? Разве в этом для вас суть перестройки? Зачем тогда ее объявлять, если можно было просто дать команду сверху тому же Гнетову: «Подвернуть гайки!» — и он закричал бы то же самое.

Заканчивался перерыв, нас задергали знакомые, побросавшие окурки, но Саня не мог уже остановиться:

— Вот когда Гнетов поймет, что он должен стать для нас помощником и советчиком… Но он, к сожалению, никогда этого не поймет… И ведь какое зло берет, ты понимаешь? Телята у нас дохнуть начали, как мухи, чего только не перепробовали, а из Мордасова спецы орут: вы что, не видите, что у вас творится?! Да ты приезжай, посмотри, помоги, что ты нам нервы мотаешь своими окриками… Вот увидишь, добром это не кончится. Ребята, которых после прошлого бюро поснимали, коллективную телегу в обком подписали.

— И ты?

— Конечно, — серьезно сказал Саня. — И надеюсь на перемены.

— Но ведь их не видно!

— Но я все-таки надеюсь, — твердо заявил Саня.

— А ты слышал, что в район комиссия приезжает?

Ему труднее многих, подумал я. Ему не надо перестраиваться, но и на него орут: «Пошевеливайся!» Как в прошлом году, когда «Весна» уже перешла на цеховую структуру управления. В «Весне» даже негласный «цех алкоголиков» существовал при организованном в участковой больнице профилактории…

О приезде комиссии я узнал от Великова, когда он попросил сделать справку по действенности критических выступлений нашей газеты за последние два года. Сам он, запершись в кабинете, срочно делал справку об освещении передового опыта. Зоркий глаз выбирал темы, подумал я, потому что выводы были и так ясны: регулярно у нас освещался только передовой опыт идеологических кадров — лекторов и пропагандистов, а действенность давно уже стояла «на нули». Конечно, мы добивались официальных ответов на критику и печатали их потом на первой полосе, но все это была игра в деловую переписку. После публикации ответа о том, что «меры приняты», нередко самотеком появлялась новая критика — повторение старой.

Комиссия, для которой мы составляли справки, во время работы вела прием желающих высказаться, и Моденов, внимательно следивший за этим, говорил, что на приеме побывали не только «корпуса разжалованных» рядовые.

— А вообще это что-то новое, — возбужденно говорил он. — Что, лед тронулся?

Я показал ему свежий номер нашей газеты, в котором было напечатано объявление о том, что жители Мордасова могут встретиться с ревизорами областного аптекоуправления, орудующими в центральной аптеке, с восемнадцати до девятнадцати.

— Мода, стало быть, — вздохнул Моденов.

Через неделю все говорили о том, что песенка Гнетова спета. Это было настолько ясно, что никто особо не останавливался на возможном содержании его обвинительного листа — гадали, кто придет на смену, что в первую очередь он должен будет сделать, чтобы за ним пошли, чтобы в него поверили.

Из местных никто возросшим вдруг требованиям не отвечал, и ждали, да прямо жаждали человека со стороны. Впервые на моих глазах затевалось что-то серьезное, неординарное, но я не верил, что оно может произойти из суеты, нездоровых сплетен и шума. Гнетов вел себя так, словно ничто и не грозило ему. Но, присмотревшись к Великову, поверил в неминуемые перемены и я. На словах редактор заверял нас, что все пересуды — вздор, что Глеб Федорович стоит крепко, что выводы комиссия сделала благоприятные, уж ему-то, члену бюро, это известно… Но он суетился и заискивал даже перед литсотрудницей моего-отдела.