Чтение онлайн

Теперь секретарша Верка Мухина божится, что, мол, честное комсомольское, все до словечка в протокол занесла. Стенографию, говорит, применяла и крючочки в тетрадке показывает (уважаемый Савелий Крашенинников подтвердил: да, в училище, где Верка побольше года отцову картошку проедала, и на машинке стрекотать, и этой премудрости учат). Но верим мы ей в основном потому, что председателю Гончаруку она служит недавно и избаловаться просто еще не успела. А в протокол все и не втиснешь.

Дело как было? Объявили отчетно-выборное собрание уполномоченных. Так, вывесили листок в правлении, полагая, что основной ход объявлению даст подписной лист, врученный рассыльной, а про то, что этих уполномоченных надо еще на бригадных собраниях выбирать, конечно, и речи не было.

Да раньше бы так оно и сошло, но теперь — дело другое. Теперь вон почтальонка Настя Жугина не чает и до пенсии доработать, сумку ей трижды приходится набивать, пока всех лопуховских грамотеев обойдет. Шутка ли, сразу по три газеты на двор стали выписывать. Вот кто-то из грамотеев (да хоть тот же уважаемый Савелий) и озадачил нас: какие, мол, уполномоченные, если всех работающих в колхозе две сотни с небольшим?! Так что если и ждали на собрание человек пятьдесят, то нас в ДК вчетверо больше поднавалило, как на фильм «Москва в слезах» (кажется; а в индийских теперь мордобою, свистопляски много стало, и мы на них редко ходим, только что разве молодежь наша).

И выступления не за трибуной начались, а еще на крылечке. Толковали, как председателя будем выбирать. Близкой замены Гончаруку не нашли, поэтому решили пока что этому детальный спрос учинить, ликвидировав тем отсутствие гласной предвыборной платформы. Тут не по делу чабаны размечтались: всем бы, мол, гамузом да кошары чистить заместо собрания… Ну, там много и других кривотолков было, пока три звонка не дали.

Собрание чин чинарем начиналось. Сразу повел его парторг Ревунков, и глазом не моргнувший перед таким фактом, что явка составила 385 процентов. Избрали президиум по бумажке и стали слушать доклад. Обычный доклад, что еще о нем скажешь. Имелась в нем усыпительная цифровая часть (хотя, зачем столько цифр, если план только по шерсти и выполнили?), отмечались передовики каждой из прошедших за отчетное время кампаний вплоть до начавшегося неделю назад снегозадержания (эх, и снежок в этом году! и, главное, все подваливает и подваливает), назывались в докладе и темные личности, и критика в адрес специалистов была (мы еще удивились: это когда же их тридцать восемь душ в колхозе окопалось?), и заверения в твердой решимости оправдать и справиться, и достойно встретить тоже к месту были пристегнуты. Если доклад в протоколе есть, то и говорить больше нечего. Гончарук от него и шагу не отступил, в регламент укладывался. Да ему, поди, еще и жутковато было видеть перед собой полный зал и ни одного придремывающего.

Доклад мы переждали организованно, зная, что следом придется и акт ревкомиссии заслушать, и только уже после можно будет высказываться. Но знали и то, что прения откроет Володя Смирнов, так как человек он молодой, исполнительный, читает порядочно, хоть и простой тракторист, да и насчет выступления парторг с ним заранее договорился. И это правильно, ведь не каждый может начать высказываться от души сразу после со всех сторон обдуманных и отпечатанных на машинке докладов, а Володе Смирнову не впервой, хотя, понятно, и ему не просто. На сей раз он минут пять буксовал, обращая наше внимание на какие-то очень уж верные слова из отчетного доклада, только на большее его не хватило. Все мы видели, как подергал он замок-«молнию» на куртке, пригнул голову…

— Обидно, товарищи, — сказал Володя Смирнов, — что ни разу за последние пять лет мы не слышали в этом зале отчета о выполнении всех без исключения доведенных планов. Сегодня Николай Степанович доложил, что выполнили план по шерсти. А как выполнили-то? Если бы закупленную у населения шерсть колхозу в зачет не поставили, еще неизвестно, выполнили бы, — Володя глотнул воздуха и поглядел прямо на нас. — Короче, предлагаю колхоз разукрупнить и заменить название.

Когда до нас дошло, мы и расшумелись маленько, но скоро все же послушались парторга и притихли.

— Это как же тебя понимать? — спросил Ревунков Володю Смирнова с таким решительным и нетерпеливым видом, что мы и вопрос-то не сразу поняли.

— Че он сказал? Молчать, сукин кот? Или как? — поспешил уточнить кто-то с глушиной у востроухого соседа.

— А так, — Володя Смирнов прямо посмотрел на Ревункова. — Двадцать лет мы имя Василия Ивановича Чапаева позорим. Хватит, наверное…

И мы опять зашумели.

— Т-ты, сопляк! — привстал со своего места пенсионер Делов, Иван Кузьмич, кажется. — Двадцать лет назад мать тебе возгри подолом вытирала! А колхоз вы погубили, обормоты сопливые! Все ж-ки думай, че городишь!

— Правильно говорит! Разукрупнять!

— Деловой нашелся! Садись, скорее кончим…

— Да… коню… конвой! — до такой, значит, степени богат и силен русский язык.

Ревунков чуть графин не расколотил, призывая нас к порядку.

— Давайте, товарищи, будем помнить, где находимся, — сказал парторг, когда мы притихли под его осаживающими жестами. — Не на конюшне. А ты, Смирнов, высказывайся до конца.

— Ну, что, — Володя замялся, — колхоз предлагаю назвать «Лопуховский»…

— А почему не «Тормоз коммунизма?» — съехидничал кто-то в задних, молодежных рядах.

— Артель «Напрасный труд»!

— «Ржавая борона»!

— «Хох-ло-ов», — прогудел кто-то из угла в пригоршню, намекая на глупое председателево прозвище… не будем его поминать.

— Тихо, товарищи! — прикрикнул Ревунков. — Ти-хо!

А президиум вел себя сдержанно, только телятница Варвара Метелкина заметно конфузилась, а у Гончарука шея стала пунцовой, и, куда он смотрит, было непонятно.

— Ну, это я так предлагаю, — совсем уж потерянно сказал Володя Смирнов.

— Дайте тогда мне слово, — без натуги пробасил со своего места Василий Матвеев, но все его услышали. Володя Смирнов поспешил очистить трибуну, только успел еще крикнуть:

— Главное, чтоб бригады разукрупнить! — и не на свое место пошел, а сел в первом ряду; там что-то строчил в тетрадку человек из районной газеты, которого в президиум не позвали, и, как его звать, нам осталось неизвестным.

Ну, а Василий Матвеев, по предварительным расчетам, должен был сказать, что прошедшим летом он оказался без вины пострадавшим от рук районных народных контролеров, потому что новый комбайн «Колос» его звено разукомплектовало не самовольно, а по указанию бригадира, сославшегося в свою очередь на главного инженера… Но Василий начал с того, чем Володя Смирнов закончил.

— Все правильно, — сказал, — надо что-то делать. Если кто помнит, на наших землях четыре колхоза работали, а теперь три бригады по сорок человек…

— А че такого? — перебили с места. — Водятся, значит, людишки! По сорок-то человек…

— Витухин, попросишь слово — дадим, — сделал замечание Ревунков, строго посмотрев в зал.

— Людишки водятся, — усмехнулся Василий Матвеев. — Как пингвины на Говорухином пруду. Ведь только что было прочитано: по триста с лишним гектаров пашни на брата приходится — это как?

— А надо сколь? — заинтересовался пенсионер Делов (имя-отчество у него какое-то сомнительное, а бабку его Настей зовут).

— Да хоть бы раза в полтора меньше, — сказал Василий Матвеев. — А то и эти триста только по бумажке приходятся. Прямо коснись: что эти сорок человек в бригаде делают? Дружка за дружку прячутся. А глотки перед бригадиром хором дерут! Этому то дай, другому — другое. Эти на свадьбу просятся, те — на похороны. Хватит одного бригадира на всех? То-то… А будь в бригаде десять, пятнадцать человек — за кого прятаться? И от бригадира толк. А то пятерых из сорока выслушал, обеспечил… или хоть тридцать девять! А один-то все равно остался. И куда он? Пойдет-то куда?