Выздоровление
Шрифт:
— Матвеев Софрон Данилович. Отводы будут?
— Не-ет!
— Махортова Евдокия Павловна. Отводы будут? — не отрывая глаз от бумажки, читала кадровичка.
— Не-ет! — отвечал ей хор, который от фамилии к фамилии, казалось, становился все дружнее.
— Делов Егор Кузьмич. Отводы будут?
— Да! — звонко выкрикнул кто-то из средних рядов, хотя и раздробленное «нет» прозвучало.
— Да или нет? — привстав со своего места за столом президиума, поинтересовался Борис Павлович Ревунков.
— Кузьмич нынче помитинговал, хватит с него!
— Заменить!
Ничего не видя перед собой, Егор Кузьмич двинулся к выходу. Еле нашел этот выход. Не чаял выбраться поскорее… Сопляки! Он знал, что нынче что-нибудь да случится: невиданная толпа народа — человек двести — стеклась к Дому культуры, а вождей не оказалось на месте… Твердой руки.
К дому Егор Кузьмич шагал, пропахивая насквозь свежие переметы. Конечно, над ним посмеялись! Одному взбрело, а остальные и рады. Небось, председателя так выбирать ни нахальства, ни совести не хватит… В правый валенок насыпался снег, захолодило пятку, и он уж совсем никчемным себя почувствовал, продолжая кому-то грозить и вполголоса посылать проклятья и снегу, и наступившим сумеркам, и собственной старости. Нет его прежней власти, о которой еще помнят теперешние старухи…
Но ненадолго растерялся Егор Кузьмич. Подходя к дому, он уже знал, что делать дальше.
Нарушительниц регламента, вскочивших из-за стола при его появлении, Егор Кузьмич словно бы не заметил. Едва устроив полушубок на вешалке, он прошел в горницу, пошарил рукой за божницей, потом открыл тумбочку под телевизором.
— Ты, отец, чего-то припозднился, — проговорила от двери жена.
— А? — выкрикнул, обернувшись на какой-то миг, Егор Кузьмич.
— Да я говорю, ушла Ховроньиха, — торопливо доложила хозяйка. — Яичек ей дала да сдобнушек вчерашних… Ты, говорю, че-то поздно…
Егор Кузьмич не ответил, и его оставили в покое. Подсев к столу, он раскрыл тетрадку на середке и, шевеля губами, не больно раздумывая, начал писать:
«Дарагой Цыка!
Обрасчаюсь квам патамучто Сил нету терпеть безобразия вто Время как Страна находица на крутым Переломи Истории. Требуеца Работа. Нужно Хлеп и Мяса. Нимала нам извесно палитело Голов и высоких за недопанимание и взятку. Каданадо отдавать все Силы наработи наши Началства и лично пред калхоза Ганчаруков играеца вбирюльки. Названье Имени Василиваныча Чипаева не панравилась — готовы снять. Сбираюца раздилить Калхос. Терпенья нету смотреть набезобразия а Они вдобавок смеютца. И плакыли калхозные денюшки. Кто прошол Огни иводы теперь ненужный никому хлам иболе ничиго. Так Ганчаруков панимаит работу светеранами Пенсианерами. Еслик не дать пашапки ини найтить Башкавитова Мужика ни Хлеба нивидать ни Мясы ини Малака. В Маскве говоритца правильно — унас нипанимают Линию Цыка что нада боле Продуктов и Дисциплины. Усамих Дома ни Дома ана Калхос наплевать изабыть. Вот поглядится что Ганчарукова опять председателем выбирут патамучто он удобный всем. А крышу цинковым жилезом покрыл ина калхозным бензинчике ездиют Зять на Жигулях и Сам на Волги авгараже Бобик стоит для охоты Колхозный. Охотничать надо кончать!
Суважением…»
И Егор Кузьмич расписался.
Это был проект, черновик, и он стал внимательно прочитывать строчку за строчкой. Круто, конечно, забирал, но ничего, так нынче и надо. Сколько можно начальству в рот заглядывать? Вон ведь до чего попустительство довело… Ниже подписи Егор Кузьмич прибавил:
«Пенсионерный совет работает абыкак аего не тронули».
Написанное читалось с немалым трудом, и Егор Кузьмич решил сходить к учителю Плошкину, чтобы расставить запятые, а заодно и обговорить, как написать адрес. ЦК — он большой…
— Отец, ты куда опять? — встревоженно окликнула его хозяйка, но ответа от озаботившегося мужа не получила.
Зато вернулся Егор Кузьмич повеселевшим и велел греть ужин. Сам, правда, опять в горнице скрылся. Теперь на стол перед ним легли тетрадные листы в клеточку. Егор Кузьмич, без труда разбирая ясный почерк грамотея Плошкина, читал:
«Первому секретарю Мордасовского райкома КПСС тов. Глотову Б. Б. от ветерана труда Делова Е. К., беспартийного
Настоящим довожу до Вашего сведения, что в нашем колхозе имени В. И. Чапаева грубо попираются права и заслуги ветеранов войны и труда, а также самые основы нашей демократической системы. На состоявшемся сегодня отчетно-выборном колхозном собрании руководство колхоза, партком пошли на поводу у кучки распоясавшихся крикунов-демагогов, которые, воспользовавшись в целом справедливо расширенным правом голоса, увели собрание от обсуждения коренных вопросов перестройки колхозной экономики. Утвержден в целом формальный Совет ветеранов.
Прошу Вас лично вмешаться в происшедший инцидент».
И дальше надо было расписаться.
Егор Кузьмич с уважением смотрел на изготовленный документ и, честно говоря, завидовал учителю, его свободному владению мудреной наукой обхождения с высшим начальством. Плошкин принял его радушно, прочитал проект письма в ЦК партии, тут же отговорил писать туда, смешал принесенный листок с уже лежавшими на столе, сел и за пять минут написал это заявление. Егор Кузьмич предлагал просто расписаться своей рукой, но Плошкин попросил заявление переписать, а черновик вернуть ему, как только будет закончена работа. Все понимая, Егор Кузьмич пообещал так и сделать, но сегодня уже на свои силы не надеялся: чересчур строгие слова предстояло переписать от себя без ошибок. «Ладно, — решил, — завтра с утра…»
Он еще раз взялся за принесенный листок.
— А также самые основы нашей демократической системы, — прочитал вслух и нахмурился.
Системы, да… Честно говоря, заявление плоховато передавало то, что переживала его оскорбленная натура, но, в конце концов, он же не за себя в основном хлопочет… Да что он, кляузник, что ли! Он — за «основу», за «систему» переживает. А попутно товарищ Глотов разберется, что к чему в вверенной ему Лопуховке… Тут сигнал дорог…
— Отец, ужин я разогрела, — оповестила его хозяйка.
— А, иду, иду, — отозвался Егор Кузьмич и почувствовал, что да, нагулял он аппетит за сегодня.
Бумаги он положил на божницу, где хранились последние письма от дочерей и, выходя к столу, собрался рассказать своей домоседке, каким было нынешнее собрание, конца которого он не дождался.
(Для машинистки В. Мухиной. Абзац, Верочка, четыре пробела, остальное — по стандарту. И. П.)
У Григория Матвеевича Витухина и его супруги дорогой Евдокии Васильевны было уже три дочки, когда наконец родился сын. Точка. Если бы снова объявилась девочка, тогда бы Григорий Матвеевич рискнул «бить» дальше, но родился сын, и жизнь можно было считать состоявшейся. Мальчика назвали Вениамином, Венкой. Так звали старшину Григория Матвеевича, а для Лопуховки это имя до 1947 года было беспрецедентным. Это уж потом появились Вениамин Чащин и Вениамин Гущин.
Дочери Григория Матвеевича родителей называли папой и мамой, а Вениамин в год и десять месяцев стал вдруг звать родителей тятякой и мамакой. Другими словами, соригинальничал малыш, высунулся, и не потому ли с первых своих шагов на улице стал называться Пупком? Впрочем, он и ложку до пяти лет называл «пакой»…
Вырастал Вениамин Витухин избалованным опекой старших сестер и немолодых родителей. Играл он, конечно, в те же игрушки, что и сверстники его, и ел не слаще, да не этими мерками в основном измерялась во все времена избалованность. Просто позднышку Вениамину прощалось больше, чем его одногодкам, и порой даже вовсе безо всяких оснований. Мог он и в одиннадцать лет не утруждать себя ранним вставанием из-под лоскутного одеяла даже тогда, когда подходила очередь Витухиным пасти дворовых лопуховских телят.
При этом считалось, что у Витухиных догляд за детьми существовал исключительный: в общественном производительном труде здесь участвовал один только Григорий Матвеевич, который считал, что если уж он страну от врага защитил, то одну-то семью и подавно защитит и прокормит.
В школе Вениамин Витухин прозвище свое не оправдал никак. Второгодником он не был, но и в «хорошисты» не высовывался. Табели его, для потомства не сохранившиеся, покрывали завитушки-«тройки», хотя в классных журналах можно обнаружить и «двойки», и «колы», но при сем и одну «четверку» по пению за четвертый класс. В Лопуховской школе пели тогда: