Чтение онлайн

Они не уехали во Францию, Давид не захотел ехать без Наташи, а ее не выпускали за границу, так как не было бумаги, подтверждающей их супружество. Наташа уговорила Давида уехать в Матвеевск. Там подтвердился прогноз директора московского театра. Наташа остро ощутила разницу между столицей и периферией. Всего лишь триста километров от Москвы, а жизнь как будто замерла. В театре ее невзлюбили, считали заносчивой, высокомерной штучкой, которую выперли из всех московских театров. Наташе предстояло доказать коллегам, что они ошибаются. Нужно было учиться жить и мыслить по-другому.

Со временем все образовалось. Давид с Наташей снимали небольшую квартиру недалеко от театра. Давид наладил сеть по сбыту французских вин, в театре к Наташе привыкли и перестали донимать. В общем, жизнь их была скромной и спокойной. Наташа боялась, что из-за этой монотонности их чувства притупятся, но они стали крепче и стабильнее. В однообразии были свои плюсы – исчезли страхи, нервозность, появилось чувство умиротворения, захотелось прожить так всю жизнь. Больше двух лет длилась идиллия, и вот все рухнуло в один день. Судьба распорядилась по-своему.

Давид всегда встречал Наташу после спектакля. В тот вечер он не пришел. Наташа заволновалась. Кое-как сняв грим и наскоро переодевшись, она побежала домой. Недалеко от театра увидела скорую помощь, милицию и толпу людей. Наташа уже поняла, что ее Давид там, что случилось что-то непоправимое. Она подошла в тот момент, когда работники скорой, осмотрев Давида, накрыли его тело простыней. Милиционеры пытались задержать ее, но Наташу не мог бы остановить даже град камней. Она подошла и откинула простыню. Крик застрял у нее в груди. Давида больше не было! Он умер. Половина его лица была изуродована, как будто его тащили по асфальту. Вторая половина, все такая же красивая, выражала удивление. Наташа потеряла сознание и упала на тело Давида. Скорая доставила ее в больницу, в которой она пролежала месяц. Следователи сообщили родным Давида о его гибели, и его похоронили в Грузии. Наташа пребывала в сомнамбулическом состоянии. Изредка приходя в себя, она вспоминала о случившемся и каждый раз теряла сознание. Потрясение было таким сильным, что психика не выдерживала. Позже ей казалось, что вроде бы видела отца Давида у себя в палате, но может, это был лишь плод больного воображения. Спустя месяц ее перевели в «Клинику психологической помощи населению», за этой вывеской скрывалась обыкновенная психушка. Наташа не скоро заметила, что находится в другой больнице, но в один из дней наступило страшное прозрение. Она очнулась от воплей соседки по палате. Всего в палате было восемь человек. Наташа впервые огляделась. Ее соседи были ужасны. Кто-то выл, кто-то монотонно бормотал, кто-то нехорошо смеялся. Ей стало страшно. Она четко осознала, что может навсегда остаться с этими женщинами и превратиться в одну из них, если еще не превратилась. Такая перспектива заставила ее действовать. Прежде всего она запретила себе вспоминать о Давиде. Как только в памяти всплывал его образ, она начинала думать о самых разных вещах, пытаясь вытеснить болезненные воспоминания. «Лучше уж потом покончить с собой на свободе», – решила она и перестала принимать таблетки, которые ей давали. Ее рассудок потихоньку возвращался к ней, вернее, она сама возвращала его усилием воли. Через какое-то время ее выписали.

На «воле» встал вопрос, что делать дальше. Жизнь потеряла всякий смысл. Тот, кто был ей так дорог, тот, кого она любила больше жизни, покинул ее навсегда. В сказках пишут: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». Почему же у них произошло не так? Как он мог умереть первым и оставить ее таять медленно, мучительно, отсчитывая каждый день, каждую минуту без него. За что? Говорят, Бог дает человеку столько испытаний, сколько тот может вынести. Неужели она так сильна, что выдержит это горе? Она сломлена, раздавлена, истерзана физически и душевно. Разве она может жить дальше, зная, что никогда не увидит Давида, что его больше нет нигде на земле, что она потеряла его, такого родного, такого любимого навсегда. Разве она сможет пережить эту боль? Разве кто-нибудь может такое пережить?

Ее сердце нестерпимо болело от горя, она физически не могла больше выносить это и решилась умереть. Ну как себе представить, что ты ходишь в театр, кланяешься, улыбаешься, ешь, спишь, бродишь по улицам без него!

Пока Наташа вяло раздумывала, как лучше и быстрее встретиться с любимым, к ней пришел следователь. Он сообщил, что Давида сбила машина, преступника пока не нашли. Наташа вспомнила об угрожающем письме и сказала:

– Его убили!

– Ну что вы! – следователь посмотрел на Наташу, как на сумасшедшую. – Банальный наезд, водитель, наверняка, был пьян, поэтому уехал.

Разве можно говорить о смерти ее Давида как о банальном наезде? Наташа этого не понимала, но не стала спорить, просто сказала о несостоявшейся женитьбе Давида на Лике и о содержании записки. Кажется, следователь ей не верил. Она принесла послание. Следователь сник.

– Будете писать заявление? – со слабой надеждой на отказ спросил он.

– Какое и зачем?

– На основании которого мы должны будем открыть новое дело, о преднамеренном убийстве.

– Нет, – твердо сказала Наташа. – Он ведь не вернется.

– Кто? – удивился следователь.

– Давид.

– Да, да, я понимаю, – он как-то сразу повеселел, неохота ему было возиться с новым делом, заведомо гиблым. – Простите, что напоминаю. Я пойду?

– Всего доброго.

– И вам!

Наташа усмехнулась. Да, впереди у нее много доброго – смерть, похороны. Она решила напоследок позвонить дочери, а потом броситься в реку. Ни дочки, ни Павла дома не оказалось. Наташа вышла на улицу, чтобы присмотреть место, с которого можно было бы прыгнуть в реку. И вдруг услышала колокольный звон. На берегу реки, на холме, стояла церковь. Раньше Наташа никогда здесь не была и теперь, не раздумывая, пошла прямо к ней. Возле самого входа ее остановила какая-то бабушка.

– Негоже, милая, в храм Божий простоволосой идти. Надень платок, – ласково сказала она.

– У меня нет платка, – ответила Наташа.

– Не побрезгуй, дочка, возьми мой, – предложила бабушка.

– Спасибо. Вы будете еще здесь? Я вам отдам.

– Нет, я пойду. Ты платочек возле церкви на скамеечке оставь, здесь никто не возьмет, люди верующие.

Наташа вошла в церковь, и с ней произошло что-то необыкновенное. От горящих свечей, от чистых голосов поющих, от запаха ладана и ликов святых в ней проснулось столько необъяснимых и противоречивых чувств, что ей стало больно дышать. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно, хотелось всех простить и быть прощенной самой. Наташа, хоть и была крещеной, не знала, как вести себя в церкви, но почему-то вдруг вспомнила – души самоубийц попадают в ад, значит, они не смогут встретиться в другом мире, ведь душа ее Давида, конечно же, на небе. Это было откровение. Она вышла из церкви, решив жить, вернее, доживать, ждать естественной кончины.

В Матвеевске оставаться не было смысла, вернуться в родной театр в Москве немыслимо. Наташа поехала к тете, решив, что забота о Феодосии хоть немного приглушит ее боль. Но, как известно, беда не приходит одна. Пока Наташа лежала в больницах, тетя умерла, не оставив завещания. Ее квартира отошла государству, Наташа оказалась на улице. Она уже не могла ни плакать, ни горевать. Можно было, конечно, попросить помощи у знакомых, у мужа, но Наташе это даже в голову не пришло. У нее оставалось немного денег, красивая одежда и самое дорогое – кольцо, подаренное Давидом. Куда идти, Наташа не знала. А что, если уехать туда, где никто ее не знает, где никто не будет задавать вопросов. Она побрела на вокзал, села там на скамейку и просидела так всю ночь. Утром к ней подошла огромная неопрятная тетка.

– Что, хреново тебе? – спросила она. – Я тебя еще вчера приметила, сидишь здесь, как чокнутая. Сильно скрутила житуха, да? На, выпей, полегчает!

Она протянула початую бутылку водки. Наташа выпила. У нее было такое состояние, что скажи ей эта бомжиха лечь под поезд, она бы автоматически легла на рельсы. Жить сил почти не осталось. Бомжиха села рядом и начала говорить:

– Когда меня мой мужик бросил, я тоже чуть не повесилась. Выставил, падла, на улицу с одним чемоданом, а сам молодую привел. У меня на глазах ее целовал да за титьки хватал. Хотела на себя руки наложить, а потом убила его, гада. Нечего такой погани по земле пылить. Вот теперь в бегах, бомжую. Знаешь, бомжи тоже люди, с ними жить можно. Хочешь, пойдем со мной. Оклемаешься, а там видно будет.

Наташа, не понимая, что делает, протянула руку.

– Меня Анфиса зовут. Только все кличут Фикса. И ты так зови, – представилась бомжиха.

От водки и от бессонной ночи Наташа почти засыпала, бомжиха с трудом дотащила ее до камеры хранения.

– Вещички свои здесь оставь, а то наша шпана сразу пропьет.

Она помогла новой знакомой уложить вещи и запереть камеру, а потом повела ее к гаражам, где Наташа осталась почти на три года.

Сначала она думала, что поживет только несколько дней, пока решит, что делать дальше, но неожиданно ей самой захотелось остаться с этими вечно пьяными и богом забытыми людьми. Как ни странно, ей не было противно ее новое окружение, грязное, пьяное, одетое в вонючее отрепье. Бомжи настолько сильно отличались от ее прежних знакомых, что ей было даже интересно наблюдать за ними. Пребывая, казалось бы, в таком незавидном положении, они были по-своему счастливы, свобода от условностей делала их искренними в проявлении чувств. Моральная деградация превратила их в детей: хочу взять – беру, хочу пить – пью, хочу люблю, хочу не люблю. С ними не нужно было притворяться и что-то изображать. Никто не лез ей в душу с показным сочувствием, не лгал. У каждого была своя трагедия, живя рядом с ними, Наташа переживала свое горе не так сильно, как раньше. Решив, что в таких условиях долго не проживешь, она нашла для себя утешение: значит, удастся быстрее отправиться к Давиду.