Чтение онлайн

Однако у нашего дружелюбия имеется темная сторона. Когда мы ощущаем, что группе, которую мы любим, угрожает опасность от другой социальной группы, мы способны выключить несущую угрозу группу из нашей ментальной сети – что позволяет дегуманизировать ее. Там, где мы могли бы чувствовать эмпатию и сострадание, мы не чувствуем ничего. Будучи неспособными на эмпатию к опасным аутсайдерам, мы не видим в них людей и способны проявить самые худшие формы жестокости. Мы одновременно самые толерантные и самые безжалостные существа на планете [50] .

Риторика дегуманизации процветает в современном Конгрессе США, где полярность в наши дни проявляется гораздо ярче, чем в любой период начиная с Гражданской войны [51] . Республиканец Джим Лич заявляет, что «в кулуарах республиканцы говорят реально неадекватные вещи о демократах» [52] . А бывший сенатор от демократической партии Том Дэшл высказался, что «эти подтасовки стали пропагандой…» и произошло разделение на «мы» и «они», процветают настроения с посылом «добейте их» [53] . Социальные сети вынесли бренд враждебности на всеобщее обозрение. Когда была опубликована цитата Дональда Трампа «Пограничная стена – изгородь зоопарка, защищающая вас от животных», конгрессвумен от Демократической партии Ильхан Омар в качестве ответной любезности сказала: «Чем выше лезет обезьяна, тем лучше виден ее зад».

В недавнем прошлом в Вашингтоне была более доброжелательная обстановка. Рональд Рейган приглашал в Белый дом на бокал вина как демократов, так и республиканцев – «потравить анекдоты» [54] . Демократы и республиканцы ехали в одной машине из родных городов в столицу, были в пути всю ночь и менялись за рулем. «Мы спорили как черти в нижней палате, – говорил Дэн Ростенковски, конгрессмен штата Иллинойс от Демократический партии, – но вечером вместе играли в гольф» [55] . Когда Рейган позвонил спикеру палаты Типу О’Нейлу после особо жаркой пикировки, тот сказал: «Старина, это политика, после шести вечера мы можем дружить» [56] .

Такой конгресс умел делать свое дело. Гораздо больше законопроектов, чем в наши дни, представлялось и претворялось в жизнь. Больше людей голосовало за наведение мостов между политическими партиями. В 1967 году республиканцы и демократы пропустили Закон о гражданских правах, самый важный в общественном законодательстве в прошлом веке. И демократы, и республиканцы работали над тем, чтобы внедрить план налогообложения Рейгана, наиболее значимую реформу налогов в современной истории.

Затем в 1995 году молодой конгрессмен-республиканец из Джорджии по имени Ньют Гингрич создал план по ослаблению демократов в Конгрессе, где они доминировали более 40 лет. По его теории, до тех пор, пока Конгресс работоспособен, людям не захотелось бы менять партию, под контролем которой он находится: «Чтобы установить новый порядок, надо подорвать старый» [57] .

Одной из основных тактик Ньюта Гингрича в роли спикера палаты в конце 90-х годов прошлого века было внедрение политик, которые делали дружбу между республиканцами и демократами сложной, чтобы не сказать невозможной. Он начал с того, что ввел в Вашингтоне трехдневный рабочий график вместо пятидневного, что дало представителям Республиканской партии возможность проводить большую часть времени в своих родных округах, общаясь с избирателями и занимаясь сбором средств. Этот шаг поставил крест на межгрупповой дружбе, поскольку меньше представителей Конгресса стало перевозить свои семьи в Вашингтон [58] . Политолог Норман Орнштейн писал: «Были времена, когда все члены Конгресса оставались на выходные, организовывали совместные ужины или отдавали детей в одни и те же школы… У нас такого больше нет» [59] [60] .

На Капитолийском холме Гингрич запретил республиканцам сотрудничать с демократами – как в комитетах, так и в палате. При упоминании демократа или Демократической партии республиканцам рекомендовалось использовать уничижающий язык, такие слова, как «упадок» и «больной» [61] . Гингрич часто сравнивал партию демократов с нацистами [62] . Когда он вывел республиканцев на поле вражды, многие демократы с энтузиазмом последовали его примеру. Не было больше сделок за закрытыми дверями, как не было двухпартийных собраний или совещаний. Со временем введенные Гингричем нормы распространились также на культуру Сената [63] .

Джо Байден сказал об отношениях с Джоном Маккейном: «Бывало, мы с Джоном участвовали в дебатах в 90-х. Мы перебирались и сидели рядом, неважно – на стороне демократов или республиканцев… Мы… подвергались суровой критике со стороны руководства обеих партий – почему мы разговаривали и сидели рядом, демонстрируя свою дружбу в разгар дебатов… после революции Гингрича в 90-х. Им не хотелось, чтобы мы сидели рядом, вот тогда-то и начались перемены» [64] .

Когда из переговорных испарилась учтивость, подверглись очернению инструменты, делающие возможными диалоги и компромисс. Популистские проекты – проекты, финансируемые федеральным правительством и выгодные для относительного меньшинства, – вышли из моды. Популистские проекты могли выглядеть как расточительная привычка, но играли ключевую роль в проталкивании жизненно важных законов. Политолог Шон Келли выяснил, что запрет на популистские проекты от 2010 года заклинил шестеренки, которые позволяли Конгрессу вращаться [65] . После того как запрет вошел в силу, каждый год стали принимать почти на 100 законов меньше. Вершители политики стали менее успешными, не имея в своем распоряжении морковки, мотивирующей компромиссы.

Политические соперники в либеральной демократии не могут позволить себе быть врагами [66] . Неформальное общение со своими соперниками очеловечивает их. Сотрудничество, переговоры и доверие, которые сейчас в Вашингтоне в большом дефиците, становятся возможными.

Эта книга представляет собой нашу лучшую попытку прийти к «непротиворечивости», как это называет Е. О. Уилсон; к синтезу несопоставимых фрагментов знаний, ведущему к унифицированному объяснению [67] . Мы хотим показать, что принципы более милосердного общества и более успешной демократии основаны на примере всего сущего, от собак до бонобо. Гипотеза об одомашнивании самих себя – не просто очередная история о сотворении мира. Это мощный инструмент, указывающий на реальные решения, способные помочь нам пресечь тенденцию дегуманизации других. Это предупреждение и напоминание о том, что, если мы хотим выжить и эволюционировать, мы должны научиться расширять свою группу.

Когда вам было девять месяцев от роду, до того как начать ходить и говорить, вы научились показывать пальцем. Конечно, тыкать пальцем вы могли с самого рождения, но именно в девять месяцев стали делать это осмысленно. Любопытный жест. Никто из животных так не делает, даже те, у кого есть руки.

Вы должны быть искушенными в чтении чужих мыслей, чтобы понять, что означает этот указательный жест. В целом он значит: «Если вы посмотрите вот туда, то поймете, что я имею в виду» [68] . Но если я вижу, что вы указываете на свою голову, возможных версий может оказаться множество. Вы ссылаетесь на себя? Вы говорите, что я не в своем уме? Я забыл надеть шапку? Указательный жест может относиться как к чему-то в будущем, так и к тому, что было раньше, но сейчас не существует.

До того как вам исполнилось девять месяцев, когда мама указывала на что-то пальцем, вы, скорее всего, смотрели в этом направлении. Когда вам исполнилось девять месяцев, вы начали выстраивать воображаемую линию, соединяющую палец и предмет, на который он указывает. К 16 месяцам вы начали проверять, смотрит ли мама, и уже потом показывали, потому что вам было нужно ее внимание. К двухлетнему возрасту вы знали, что видят и полагают другие люди. Вы понимали случайные и преднамеренные действия. К четырем годам вы могли настолько умно предугадывать чужие мысли, что научились лгать. Также вы могли помочь обманутому [69] .

Указательный жест является ключом к чтению чужих мыслей, к тому, что психологи называют «теория сознания» [70] . Вы проведете всю жизнь, догадываясь, что думают другие. Что означает прикосновение к вашей руке в темноте. Приподнятая бровь, когда вы входите в комнату. И всегда это будут только теории, потому что мы не можем знать наверняка, что у кого на уме. У остальных те же способности, что и у вас: они могут притворяться и лгать.

Теория сознания позволяет нам включиться в самое изощренное взаимодействие и коммуникацию на планете. Она важна почти для любой проблемы, с которой вы когда-либо столкнетесь. Эта теория позволяет путешествовать во времени и учиться у людей, которые жили сотни и даже тысячи лет до вас. Язык важен, но он почти бесполезен, если вы не понимаете, какими знаниями владеет аудитория. Вы можете преподавать, только если помните, каково это – не знать. Любой опыт, вовлекающий других людей, живых или умерших, реальных или воображаемых, опирается на теорию сознания – будь то выбор политической партии, за которую вы голосуете, религия, которую исповедуете, или спорт, которым занимаетесь.