Чтение онлайн

Шиш вдруг зашевелился: Смотрите, он возвращается.

Незнакомец действительно возвращался. Он снова подошел к компании и перед Митей опустились две литровых бутылки. Это была самая дорогая скандинавская водка ?Абсолют?, приготовленная на воде атлантических айсбергов. Извините, другой не нашел, - сказал незнакомец. Затем вытащил из бокового кармана бумажник и протянул Мите деньги.
– Это вам опохмелиться...

Митя поднял глаза. С двух новеньких зеленых сотен на него смотрели американские президенты. Незнакомец забрал свою покупку и удалился. Митя держал в руке двести долларов и не верил своим глазам. Ему захотелось снова взглянуть в глаза незнакомца, но того и след простыл. Что это?
– спросила Люська. Двести баксов, - прохрипел Митя. Это, что, американские? Именно, - многозначительно подтвердил Зиновий Гердович. Хороший день, - убедительно произнес Кутя. Ну и что на них можно купить?
– недоверчиво поинтересовалась Люська.

Митя поднял глаза и удивленно посмотрел на нее.

*

Всплеском брызг шампанского и веселой кутерьмой взорвался следующий кадр. Компания кутила. Небольшой летнее кафе на берегу моря, вернее, на самом конце пирса, уходящего в море. Они были одни под вечер за белоснежным столиком. Их обслуживал официант в одежде куда почище, чем у гостей. Продавщица за прилавком - экстравагантная девушка с сигаретой, удивляясь, делилась с барменом: И откуда у этой швали такие деньги? И нормальные-то люди не ходят. Какая разница? Главное, что они настоящие, - отвечал бармен, рассматривая купюры на свет.

Ассортимент еды наших нищих всегда исходил из имеющейся у них суммы. Ее никогда не экономили и не оставляли на черный день, какова бы она ни была. О черных днях никто из них никогда не думал. Все они жили одним днем и всегда старались, чтобы он был самым ярким в их жизни. Гурманских наклонностей им тоже было не занимать. И от этого сегодняшний стол пестрел довольно изысканными яствами, от бутербродов с икрой и дорогого мяса до манго и ананасов. Кроме того, все они любили шампанское, ведь его так уважал сам Митя - их кумир, отец родной, Бог, на которого они молились. Кроме ?Родины?, у них была еще одна любимая песня, которую они часто пели: ?Куда уходит детство?? Да-да... В какие города... Они пели ее и теперь. И было странно видеть, как оборванцы поднимали хрустальные фужеры с благороднейшим напитком и пели о тончайших, изысканнейших чувствах человеческой души, пронизанных светлой печалью об ушедшем детстве. А кто он?! Кто он такой?!
– кричал Шиш, перекрикивая поющих.
– Митька, он что, сумасшедший?! Такие бабки отвалил! А?! Слышь, Мить, а?!

Люська снисходительно смотрела на Шиша, как смотрит мать на глупого ребенка. Дурень ты, Шиш. Митькины картины стоят во сто раз больше. Так, как он, никто не сможет. А ты дурак. И все вокруг дураки. Поэтому и не покупают. Нашелся человек, купил. Где-то в чем-то вы правы, Люся, - изящно откусив бутерброд с икрой, включился в разговор Зиновий Гердович.
– Шиш не может по достоинству оценить Митиных работ, и это понятно. Но не стоит судить так строго, ведь человек не виноват, из какого теста его лепили, и что кто-то когда-то по пьянке забыл положить в это тесто соль!

Оценив традиционную тонкость шутки Зиновия Гердовича, компания разразилась веселым смехом. Шиш не понял до конца, причем здесь соль и тесто, но все же разобрал, что смеются над ним. Почему вы, Зиновий Гердович, всегда насмехаетесь? Я сирота, а вы говорили, что сирота - дитя природы, и над ним смеяться грешно. Вы ведь так говорили, зто я точно помню. Вы когда напьетесь, как сволочь, хорошие слова говорите, а вот если не допьете, то злой. Это вы правы, Шиш. Трезвый я зол. Но справедлив, заметьте. Лицемерие и лесть не на пользу человеческому развитию. Ведь еще Пушкин сказал: ?Тьмы истин нам дороже нас возвышающий обман?. Поэтому иногда человеку следует говорить правду, какой бы нелицеприятной она ни была. Это помогает ему избежать тщеславия, гордыни, невежества, деградации, в конце концов. Вот вы снова непонятно говорите. Вы ведь специально непонятно говорите, чтобы злить всех, потому что вы злой, а злой потому, что до кондиции не дошли, выпили мало. Правда, Зиновий, брось ты умняк травить. Выпей лучше. Зачем ссориться? разряжает обстановку добродушный и хмельной Кутя.

Митя наблюдает за разговором, улыбается, кажется, получая истинное удовольствие от их болтовни. Извольте, я не откажусь, если Дмитрий Семенович не осудит. Ведь то, что говорит Шиш...

Люська, кашлянув, поднимает фужер: Я хочу выпить за Митю. Мы все обязаны ему. Если бы не он, никто бы здесь не болтал сейчас на сытый желудок, а может, и не жил бы давно. Ведь именно благодаря Мите, признаемся честно, мы не на кладбище, а до сих пор на этой земле...

Митя смотрит на Люську, но уже не слышит ее. Чудная космическая музыка слышится ему. Странный сюжет в легкой туманной дымке снова возникает в его воображении. Утихает космическая музыка. Исчезает странный сюжет. Митя снова возвращается в реальную действительность и слышит голос Зиновия Гердовича: Когда я впервые лег с ней в постель, она была такой нетронутой. От нее пахло ребенком. Я ей сказал об этом. А потом выяснилось, что у нее маленькая дочь, которая просто писалась в постель, в которой мы лежали.

Шиш заливается смехом. Остальные тоже смеются. Грустно улыбается Люська. Задумчив Зиновий Гердович. Скажите, Митя, о чем бы вы мечтали?
– снова начинает он. Не знаю... Наверное, о том, чтобы жизнь продолжалась такая, какая она есть. Я мечтаю о том, чтобы рядом были друзья, верные, надежные, такие, как вы. Еще я хочу не переставая рисовать мир, который я иногда вижу. Мне кажется, другой жизни мне не нужно. Стало быть, вы удовлетворены вашей сегодняшней жизнью? Представьте себе. Тогда позвольте не согласиться с вами, Митенька, потому что я на этот счет думаю совершенно иначе и поэтому у меня есть довольно необычная мечта. Она вам, конечно, покажется странной. Однако, увы. Простите меня, Митенька, но что наша жизнь? Ведь то, что с нами происходит, в сущности, до того глупо, мерзко и нелепо, что иногда хочется мечтать о смерти. Да-да. Не смейтесь. Я действительно время от времени об этом мечтаю. Ведь рано или поздно все мы умрем. И вот, когда придет мой час и я наконец сброшу с себя это немытое, костлявое тело, я буду жить вот в этих чистых голубых цветах, укрываясь по утрам прозрачной росой, нежась в утренних солнечных лучах, умываясь теплыми летними дождями, кутаясь в зябкие ночные туманы. А потом однажды утром меня сорвет хрупкая детская рука, это будет девочка с голубыми глазами. Она положит меня между страниц любимой книжки о путешественниках и засушит для гербария. Вот моя мечта... Вы нисколько не изменились, Зиновий Гердович, и я искренне рад этому, - с грустной улыбкой замечает Митя.
– Вы просто прекрасны. Ну и что?
– так же искренне удивляется Шиш.
– Это все? Зиновий на старости рехнулся - хочет попасть в гербарий.

Шиш хохочет, ищет поддержки, но лица его друзей отчего-то грустны. Люська вздыхает: А я хотела бы ходить. Если бы я могла ходить, я бы носила вас всех на руках...

Все молчат. Первым нарушает тишину Митя: Все будет хорошо. Скоро я стану великим художником, заработаю много денег, и тогда мы сможем осуществить все свои мечты. Кутя, ты чего бы хотел? Я?
– удивляется Кутя.
– А че мне хотеть, я уже стар. Но ведь машину бы хотел? Ну, машину! Машину, понятно. Ну, вот. У Кути будет новый шикарный автомобиль. А у Шиша? Тебе чего, Шиш? Мне бы денег побо-ольше...
– мечтательно бормочет Шиш. Ну, это вообще разрешимо. Не нужно грустить, друзья мои, все будет замечательно. Давайте выпьем, чтобы надежда не покидала нас!

*

Вечерние огни. Светятся разноцветные гирлянды летнего кабачка, разместившегося на бетонном пирсе, о который тихо ласкается темное море. Друзья прощаются. Все пьяны. Кутя увозит уснувшую в коляске Люську. За ним, пошатываясь, бредет Шиш. Последним прощается с Митей Зиновий Гердович. Он жмет Мите руку, он совершенно пьян и добр. От собственной доброты ко всему человечеству на глазах у него слезы. Какие, собственно, идеи могут заставить вас вытащить меня из дерьма?
– как всегда с надрывом и пафосом декламирует он очередную мало кому понятную фразу, обращенную тоже неизвестно к кому.

Митя улыбается, за уши подтягивает Зиновия Гердовича к себе и целует его в крупные пересохшие губы. Уходит. Труд! Мир! Май!
– доносится из темноты голос Зиновия Гердовича. Удивительная вещь! Необыкновенная, чудная, великолепная штука, черт возьми!

*

Митя идет по набережной. Переходит дорогу. Еще немного - и покажется его подворотня. Он идет вдоль белой бетонной стены, тяжело опустив голову. Замедляет шаг, словно что-то предчувствуя. Останавливается. Поднимает голову. Перед ним два стриженых жлоба. Те самые ?крутые? с приморского бульвара. У одного из них тяжелая железная цепь. Улыбаясь, он перебирает пальцами звенья, словно четки. Другой, стиснув кулаки, жадно предвкушает кровь. Ну, что, помойка? Ты, кажется, имел к нам претензии? Претензии... Странно, что вам известны подобные слова, - тяжело, хрипло, опустив голову, говорит Митя. Чуть улыбается, не открывая глаз.
– Какие могут быть претензии к пустому месту? Или, скажем, к дерьму? Ну, воняет. Но такова его природа. И ее уже не изменить, даже облив французским одеколоном. Мразь...
– прошипел ?крутой? со сжатыми кулаками.

Тяжелый удар ногой пришелся Мите в живот, за ним последовал еще один - по голове; видимо, это была железная цепь. Кровь залила глаза. Митю подняли за руки и с размаху ударили лицом о бетонную стену. Потом били ногами, не разбирая, до исступления. Затем жлобы расстегнули штаны и, смеясь, стали поливать Митю мочой: одежду, лицо. Подобрав с земли его рисунки и разорвав на мелкие клочки, они осыпали ими избитое окровавленное тело. Знай свое место, помойка! В другой раз будешь умнее. Это тебе урок на будущее.