Чтение онлайн

— Выше, — скомандовала Огорельцева.

— Куда еще выше? — не понимала я.

— Твою мать! — выругалась Огорельцева. Высокая, в элегантном бледно-сиреневом костюме, с ухоженными золотистыми волосами, локонами сложенными в высокую прическу, она неуклюже вышла из-за стола и, сильно хромая на правую ногу, направилась ко мне. Я машинально стала отступать назад, но ее грубая рука успела схватить меня за подол и задрать мне его вверх, чуть не обнажив нижнего белья.

— Стой так, — скомандовала она и, хромая, вернулась обратно за стол.

Я замерла, сгорая от стыда.

— Вот, теперь мы видим, что ноги у тебя не кривые, — заключила она.

— Девушка, не нужно строить из себя недотрогу, — сказал мне зализанный.

А у меня уже слезы на глаза наворачивались.

— Можешь опустить платье, — небрежно бросила мне Огорельцева. — А если тебе что-то не нравится — пошла вон. С тобой еще не так будут в театре разговаривать. Там тебя вообще разденут и со всех сторон рассмотрят. Что? Не ожидала?

— Перестаньте, Даная Борисовна, зачем вы ее изводите, — вступилась за меня кудрявая женщина из комиссии. — Наденька, не бойтесь, все хорошо.

— Хорошо или нет, решать буду я. Я набираю курс. И вообще, Тамара Алексеевна, вы здесь зачем сидите?

— Я оцениваю вокальные данные поступающих, — оправдывалась кудрявая.

— Вот и оценивайте вокальные данные. Надежда, вы чего трясетесь? Я вас напугала?

— Нет, — охрипшим голосом выдавила я.

— Вот и отлично, прочтите нам что-нибудь, мы слушаем.

Я, запинаясь, забывая текст, путая слова, пробубнила стих Ахматовой. И остановилась. Слезы душили, я сдерживала их до сильного спазма в горле. Довольная моей неудачей, Огорельцева заявила:

— Вы нам не подходите, можете идти.

— Как? — прошептала я, чувствуя, как в груди режут осколки моей мечты.

— Вот так. Данные у вас никакие. Рост маленький, кожа смуглая, волосы черные. Дочь болгарина, — засмеялась Огорельцева, — езжай к папаше, там попробуй поступить. Там тебе и климат, и фрукты круглый год.

— Жаль, что мой папа не болгарин, а еврей, — вставил зализанный.

В комиссии засмеялись, а у меня потекли слезы, никто еще меня так не унижал. Это ее выражение «дочь болгарина» попало в самое сердце, именно так называла меня мама, когда от безысходности и злости пыталась излить мне свою ненависть на отца и вообще на жизнь. «Дочь болгарина», «нагуляла от болгарина, сейчас расхлебываю» — говорила она.

— Даная Борисовна, зачем вы так? — вступилась кудрявая.

— Ладно, даю тебе, Надежда, последний шанс. Вот у нас тут Тамара Алексеевна сидит, ей очень нужно оценить твои вокальные данные. Спой нам, — неожиданно ласково попросила Огорельцева.

— Что спеть? — шмыгая носом, спросила я.

— А давай «От улыбки хмурый день светлей», — заулыбалась Огорельцева.

— Вы серьезно? — строго спросила Тамара Алексеевна.

— Конечно! У нас тут театральный институт, нужно и поплакать уметь и посмеяться. Начинай! — скомандовала Огорельцева, и я начала.

Я пела, заикалась и вытирала слезы. Старалась. Это был последний шанс понравиться жестокой женщине.

— Я не могу на это смотреть, — сказала Тамара Алексеевна и отвернулась.

— Это вы, Тамарочка, в театре не работали, там такое каждый день происходит. Свободна, Надежда. Идите, — прервала меня Даная Борисовна.

Я попятилась к двери и вышла.

За порогом аудитории из меня хлынули слезы. Я заткнула себе рот руками, чтобы никто не услышал моих всхлипываний, и побрела по узкому коридору к выходу.

— Это конец, — думала я, — я облажалась. Я не смогла.

У выхода стояла молодая девушка, которая провожала нас до аудитории, она разбирала по стопочкам бумаги и бурчала себе под нос песенку. Она была симпатичная, высокая, с длинными стройными ногами, ее русые волосы волнами спускались до поясницы. Я невольно сравнила эту девушку с собой и вспомнила слова Огорельцевой, Заречной.

— Как я посмела думать о том, что смогу поступить, я ведь совсем не подхожу, совсем…

Мне стало гадко от самой себя, я захотела убежать, спрятаться, чтобы меня никто не увидел. Я тихо, не привлекая к себе внимания девушки, свернула на лестничную площадку и поднялась на верхний этаж.

— Подожду немного, успокоюсь, потом спущусь вниз и выйду на улицу, — решила я.

Я поднялась на третий этаж и оказалась в длинном коридоре. Справа окна, слева двери кабинетов. Стены в пролетах между дверьми были увешаны фотографиями в красивых рамах. Со снимков на меня смотрели студенты института, радостные, довольные. На других снимках были запечатлены сцены из спектаклей, репетиции, творческий процесс. Грусть и зависть проели дыру в моей груди, сдавили горло. Какой стыд. За минуты лишится своего счастья и даже не пытаться себя спасти! Но, что я могла сделать?

Всхлипывая, я присела на паркет и прижалась к холодной батарее под окном. Я пыталась успокоить себя, но становилось только хуже. Будущие актеры продолжали беспощадно улыбаться со снимков на стене. Всхлипывания становились все громче и незаметно перешли в тихий вой.

Вдруг, в нескольких шагах от меня, открылась дверь, и из нее вышел высокий мужчина с трубкой во рту. Он задумчиво прошел по коридору в сторону от меня, повернулся к окну и задымил, пристально разглядывая происходящее вдали. Одет он был в коричневые брюки и клетчатый пиджак. У него были густые седые волосы и черная с проседью аккуратно остриженная борода. Весь его вид выдавал в нем человека творческого. Наверное, он писатель, — подумала я.

— Что стряслось? — спросил он, не глядя в мою сторону.

Я отпустила батарею, поднялась с паркета.

— Извините, вы это мне? — спросила я тихо.

Мужчина медленно повернул голову ко мне и внимательно посмотрел в мое распухшее от слез лицо.

— Ваши всхлипывания мешают мне работать, — сказал он, отвернувшись обратно к окну.

— Извините, я сейчас уйду, — сказала я и зачем-то слегка поклонилась.

— Поступаете? — спросил творческий, высунув изо рта трубку, а после засунул ее обратно, щелкнув по ней зубами.

— Пробовала к Огорельцевой, но она меня… — я не сдержалась и снова разревелась, закрыв лицо руками и отвернувшись.

— Понятно, — равнодушно сказал творческий, — Ребята годами пытаются поступить. А вы хотели вот так сразу. Или думаете, что вы особенная, может у вас талант есть?

— Не знаю. Я не смогла нормально рассказать, — рыдала я, вспоминая прослушивание у Огорельцевой, — она задрала мне платье, а потом зализанный сказал, что не нужно быть недотрогой… но как же так… и все слышали, все видели, мне так стыдно…