Чтение онлайн

И вот — вычеркнули про съезд. У всех и повсюду разом. Эта римская цифра лет на пятнадцать словно выпала из наборной кассы.

Во избежание новой пражской или какой-нибудь еще весны. Поскольку до того как подоспели танки с братской помощью, чехи любили побредить про социализм с человеческим лицом, то есть без политарестов, политубийств. Насчет которых, вообще-то, все были в курсе и так, без всяких съездов, но этот самый Двадцатый сказал официально, под протокол. Что жертв — как песка на морском берегу, что попали они по обвинениям ложным, — и даже что хорошо бы, по совести-то, поставить им на Красной площади монумент.

И вот, надо же, в наши дни все сбылось. Кроме, понятно, социализма. Ну, и без человеческого лица. Которое где же взять.

Монумент не совсем монумент и стоит не совсем там, но это не важно, а зато в календаре значится День упомянутых жертв. Отмечается не то чтобы всерьез (в ящике, как всегда, сплошной юморой), но прилично: желающим разрешают постоять у Соловецкого камня.

Однако в нынешнем году случилось странное. Разыгралась трогательная сцена. Прямо в кабинете министров. По ходу решения текущих вопросов. То есть распределения детских пособий. Присутствующий глава государства вдруг говорит: очень, говорит, вас прошу никогда не забывать о жертвах политических репрессий; буквально ни об одной; сделайте все, чтобы ни одна из них не осталась безвестной, неопознанной; найдите все до единого реабилитационные дела.

Эка, спохватились, думаю недоверчивый я, слушая по радио такое последнее известие. Кого теперь опознаешь, как разберешь слои костей в пластах вечной мерзлоты, тонны бумаг в железных шкафах. Реабилитации там — еще на тысячу лет. Начать и кончить. Покойный Яковлев (А.Н.) со своей комиссией насчитал на ОГПУ — НКВД — МГБ — КГБ двадцать миллионов арестованных, а материалов на реабилитацию наготовил — сколько успел.

Только я так подумал — диктор произносит такую цифру: семьсот семьдесят семь тысяч человек. Типа — дает фактическую справку. Официальную, а то как же. В порядке примечания. Дескать, вот сколько было при советской власти посажено. А вот сколько, — продолжает, — взошло — в смысле: реабилитировано — шестьсот сорок пять, что ли. Опять же тысяч.

Должно быть, я становлюсь тугоух. Либо диктор попался подслеповатый. Короче, шестизначное число — явный глюк. Но три семерки — точно не глюк, а спущены, без сомнения, непосредственно с потолка.

Поскольку взялись из записки, составленной органами для Политбюро — не поверите когда: в 1954 году! Там значилось: репрессированы 3 777 320 человек, из них расстреляны 642 000.

(Насчет реабилитированных: тоже есть официальный документ, 2004 года — тогда их набиралось 636 302; так что сегодняшняя цифра правдоподобна — если дела рассматриваются со скоростью десять штук в день.)

Простите, что утомляю числительными. В сущности, все ясно и без них. Работа комиссии, созданной XX съездом (насчитала 19 840 000 арестованных врагов народа), — туфта. Двадцать разысканных Яковлевым (А. Н.) миллионов никогда не существовали. Солженицын с его шестьюдесятью миллионами — вообще фантазер.

А все было посчитано еще вон когда. Компетентнейшим учреждением. И оказалось не так страшно. Хотя, разумеется, очень, очень грустно. Ведь нам всем так безумно интересен, так дорог ну просто каждый з/к, а тут сразу семь-семь-семь — ну да, тысяч, — и вроде бы еще тройка впереди. (Исключительно удобная, кстати, — мнемоническая такая комбинация.)

Другой надежной цифры — то есть другой цифры с визой Большого Дома — представьте, нет.

И впредь нечего, стало быть, клеветать, раздувая.

То есть стрелка вдруг прыгнула посолонь сразу на полста делений.

На свое постоянное место.

Так что податель сего не особенно удивился, когда через денек-другой — то есть позапозавчера — из его текста в редакции одного журнала вычеркнули словосочетание, содержавшее дома и взрывы.

Что верно, то верно: залог жизнерадостного самочувствия — провалы в памяти. Чтобы, значит, современность блестела как новенькая. Чтобы все — как впервые: и ноябрьская слякоть, и замерший на одной ноге Русский Марш.

А то холодная всезнайка история придет и все опошлит. Поздно, скажет, тормозить. Вернее, рано. Пошалят и перестанут. В оккупированном Могилеве немцы отсчитывали гражданам за каждого выданного еврея по пять пачек махры, и граждане развернули соревнование, проявив такой же неподдельный энтузиазм.

Впоследствии же опять, как ни в чем не бывало, строили это самое. Без лица.

Светлое будущее. То есть наше священное прошедшее. Бегущее навстречу.

Не забыть переставить праздники в осеннем календаре. За Днем Нац. Единства — Ночь Соц. Переворота, Примирения и Согласия тож. А уж потом Репрессии. С жертвами, естественно, — Репрессии требуют жертв. И не любят арифметики.

Не переворот и даже не переворотик. Простой доворот винта в гос. мозгу. Направленный такой микроинсультик для пользы дела. Чтобы т. н. Конституция действовала еще лучше.

А то в ней попадаются разные лишние слова. Например, ни с того ни с сего написано: власть избирается большинством населения. И можно так понять, что если это самое большинство на т.н. выборы не придет, то власть будет немножко того… как бы недоизбранная. Строго говоря, понять данную фразу как-нибудь иначе даже и невозможно.

Мешает одно существительное. Так позабудем его. Применив метод управляемого точечного маразма. Получится: власть избирается большинством. Ну и все.

Теперь только вскочить — как будто в голову внезапно пришла мысль, — и заголосить на всю Нижнюю Говорильню: а чего это тут у нас — какой-то порог придуман, какой-то явки — половина списка избирателей плюс один голос, — это зачем? с какой стати? в передовых странах ничего такого нет! послушайте: давайте похерим этот порог! оставим гладкое место — чтобы, значит, не споткнуться!

И дело в шляпе. И беспокоиться не о чем. Даже бюллетени заполнять за отсутствующих несознательных, даже подписи их подделывать ни к чему.

Пенсионер придет сам. Солдата приведут. Студента достанут. Заключенный тоже никуда не денется. Остальные свободны.

Это очень великодушно со стороны власти — что она согласна быть избранной большинством меньшинства. Что раздумала (хотя и собиралась) тащить к урнам за шкирку всех. Решила: а черт бы с нами. Спасибо ей.

Потому что у нас теперь ведь как? "Единая Кормушка" стала самой себе мала. Ее, грубо выражаясь, лоно уже не вмещает всех желающих и достойных. Во избежание очередей пришлось удвоить объем и прорезать второе отверстие, с другой стороны. Контингенту нового отверстия присвоено название "Раздельная Кормушка" — это тоже как бы партия.

То есть прямо как в Америке: без пяти минут двухпартийная система — клиентура двух закрытых распределителей — кого хочешь, выбирай.

Но тем и другим запретят говорить о конкурентах неприятное. (Чтобы в соревновательном пылу не сболтнули лишнего.) А кто скажет что-нибудь такое, из чего можно вывести, будто РФ — не лучший из миров, — того вообще сейчас же на живодерню.

Что и есть платформа, на которой стоят оба эти отряда трудящихся. И программа, инсталлированная в их полушария.