Чтение онлайн

И страшно поучительно. Политбюро, между прочим, смотрелось отлично. Ни дождь, ни ветер были не в силах придать никому ни малейшего сходства с человеком. (Особенно пугала Фурцева.) Это даже позволило бы, глядишь, понизить слегка уровень уличной преступности — по крайней мере, детской.

А в случае чего демонтировать — раз плюнуть. (У нас незаменимых портретов нет. Кроме одного.) Это вам не статуя.

(Хотя Салтыкова — который писал под псевдонимом Щедрин, — убрали из вестибюля бывшей Публички — теперь Национальной библиотеки — молча и легко. Как не было. Прямо вижу, как он пыжится где-нибудь в области, на свалке — бесформенным сугробом. Снег растает, краска стечет, гипс раскрошится — прощайте, Михаил Евграфович, вы сделали все, что могли.)

Что же до Гаагского судилища с прилежащими узилищами — надежда на него и вправду, как я погляжу, плоха. Это про него сказано, что мельницы Господа Бога мелют медленно. Никакого человеческого терпения не хватает на это смотреть.

Там все стоит на гнилом фундаменте. На идеалистическом предрассудке. Что якобы существует какая-то Истина. С большой, видите ли, буквы. Поскольку будто бы превыше всего и не зависит ни от чьих интересов. И притом все-таки существует (интересно — где?) и даже может быть обнаружена.

Советскому человеку это просто смешно. У нас профессоров некоторых увольняли с такой формулировкой: за поиски истины. Я лично одного такого профессора знал. Как его прорабатывали на собрании факультета: дескать, и не стыдно вам? разве абстрактная истина бывает?

Вот наша ген., извините, прокуратура дышит философией совсем другой. Скептической. Как все равно Понтий Пилат. И расследует дела со скоростью заданной: если надо — раз! — и в дамки.

Например, только что удалось установить, что польских офицеров в Катыни расстреляли обыкновенные неизвестные, а СССР с ГБ ни при чем.

Потому как не существует такого листка бумаги, на котором было бы написано: каждому из двадцати тысяч этих несчастных (список прилагается) связать руки за спиной, поставить каждого на краю вырытой им самим ямы, выстрелить в затылок, зарыть, землю разровнять; подпись: любимый руководитель.

А существует, в лучшем случае, листок, на котором почерком любимого руководителя нацарапано: принять меры. А какие — не сказано. Может быть, он имел в виду выдать каждому из заключенных по патефону с набором пластинок, чтобы они слушали, предположим, Шопена.

А значит, убиты они (если вы так уж настаиваете, что убиты) неустановленными лицами с неустановленной целью. Вот вам и вся истина, другой не ждите. Гаагской. Абстрактной. В смысле — конкретной.

В любом преступлении против человечности никто не окажется виноват, поскольку каждый исполнял приказ другого — тоже не виноватого, поскольку фиг докажете, что приказ был. А хоть бы и был — так там сказано: навести конституционный порядок и территориальную целостность, а про бомбежки и пытки — конечно, ни слова.

Так что спите спокойно, наперсники разврата.

Да что это мы все про политику да про политику. Весна! Повсюду, где надо бы прибрать, вместо этого написано: Осторожно!!! Опасная зона! Сосули и наледи!

Уменьшительный суффикс, и правда, усыпил бы бдительность горожанина. А так он начеку. И ставит ноги утюжком, утюжком, бормоча себе под нос: брожу ли я вдоль улиц шумных… еду ли ночью… Жизнь-то — по-прежнему борьба.

Давайте не восклицать. Давайте про себя сосчитаем, например, хоть до двенадцати. Пытаясь представить, что каждая цифра — удар ножом. В тело ребенка. И как ребенок успевает понять, что ему не просто больно, а что его убивают, что он умирает. В младшем школьном возрасте, по дороге с катка домой, на ужин.

Также предположим, что Бога нет.

И что правда — просто одно из слов.

И мы увидим: все нормально. Реальность по-прежнему приемлема и терпима. Похожа на себя. Не содержит внутренних противоречий. Предсказуема.

В такой реальности непременно должно было случиться так, чтобы суд — вполне официальный, именем Российской Федерации, в мантиях, с присяжными, все встают, — назвал действия подростков, набросившихся тогда, два года назад, в марте, на девочку Хуршеду:

— Хулиганскими.

Это именно самый уместный юридический термин. Выверенный с прямо научной точностью. Чтобы никому неповадно было утешаться болтовней, что, дескать, в каждой стране время от времени случаются страшные злодейства — вот и в нашей тоже, — а в целом, в остальном, в общем — страна как страна.

Хороших людей все равно больше, чем дурных, и все такое.

Нет. Не тут-то было. Наши злодейства совсем не страшные. Собственно говоря, они даже и не злодейства.

Откройте ленту сегодняшних новостей.

В Тульской дивизии ВДВ пьяный полковник ФСБ (т.н. контрразведчик) велел двоим рядовым явиться в его кабинет. И одному из рядовых приказал — просто так, для завязки разговора — достать из платяного шкафа автомат и поставить его на боевой взвод. После чего схватил этот автомат и выстрелил в другого рядового — в Дениса Жарикова. Перебил ему шейный позвонок. Несчастный, конечно, умер. Полковник, разумеется, даже не арестован. Потому что это было — неосторожное обращение с оружием.

В Москве судят офицеров того милицейского райотдела, в котором на предварительном допросе был насмерть забит задержанный (некто Пуманэ, если помните, — то ли террорист, то ли, наоборот, агент). Затоптали его до полной неузнаваемости трупа. Инкриминируемая милиционерам статья — служебная халатность.

А эти, значит, в Юсуповом саду ребята нафулиганили. Набезобразничали. Наозорничали. Нашалили. Замучили, предположим, котенка. Прибили воробья.

Ах, не воробья? Но ведь и не факт, что прибили. Видите ли: ударов жертве нанесено много. В том числе смертельных — скажем, три. А выяснить, чьи они, — не удалось. Так же как и разыскать еще троих подозреваемых. (В этом деле у органов — какой-то свой интерес.) И правосознание присяжных не может исключить, что эти-то трое ненайденных и причинили девочке смерть.

Тогда подсудимые (их восемь) — очень может быть, никакие не убийцы. Набежали, негодники, сбили с ног, вопя: "Россия — для русских!" — понаблюдали, сорванцы, как входит в живое тело нож и выходит, входит и выходит, — и разбежались, неслухи, по домам. Что же их, в тюрьму теперь за это? Девочку, тем более, не воскресишь.

В тюрьму — нельзя. В тюрьме их ожидает — всем известно — участь, немногим лучшая, чем смерть. Пускай живут на свободе, гуляют в садах, едят мороженое, читают книги. Пускай вырастут приличными гражданами, заведут своих детей, ходят с ними на каток.