Взгляд Сатаны
Шрифт:
АПОКАЛИПСИС
Деревья стошнит от бензиновых пыльных дорог,
И воздух заменится газообразным дерьмом.
Из двух тысяч лет отсчитают последний нам срок
И стрелки замрут циферблатов, сцепившись крестом.
И голые ветки взметнут, о пощаде моля,
Кусты и деревья в сжигающих мертвых ветрах.
Последний олень замаячит в прицел: "Не стреляй!"
Последние травы дотлеют в последних кострах.
Но впрок не пойдет человечеству этот урок,
Пророков распнут на асфальтовой серой земле,
И день тот наступит и вступит на каждый порог,
Стократ отразившись в расплавленном битом стекле.
И атомным кратером вскрикнет прощально Земля,
И пудрою станет на лике ее человек,
Без Белого дома, Парижа, Москвы и Кремля,
И, выпав, уже не растает весной белый снег.
Деревья стошнит от бензиновых пыльных дорог
И голые ветки взметнут, о пощаде моля,
Но впрок не пойдет человечеству этот урок,
И атомным кратером вскрикнет прощально Земля.
* * *
...жил!
...жив?
...будет жить?!!
(поэмка)
Недоуменье чувствовал Хозяин
Тем ранним утром,
Когда нарисовали в небе железные кресты
Чужие самолеты,
Скользя тяжелым нутром
И тыча в землю тяжкие персты.
Воронки-соты - дымные разрывы
Росли и пучились - кровавые нарывы.
И ждал народ защиты,
Смотрел на то окно, которое не гасло
Ни днем, ни ночью:
"Помоги, учитель!"
А Он молчал, обмякший, будто масло,
Царь Всея Руси, Султан Восточный,
Князь Прибалтийский, Брат, Мудрец и прочая.
И не дымила Трубка...
На минутку назад вернемся
Года на четыре.
Быть может, это шутка и злые языки,
Давайте посмеемся:
Кто-то Трубку стырил,
Слямзил, спер, а попросту украл,
Хромой Великий захотел курить,
А Трубки нет... Скандал!
Он чуть не плакал (но во что не верю я),
Но тут вошел Лаврентий Палыч Берия,
Главарь эНКаВеДе
И аглицкий шпион.
– Найды, прошу.
– Найду, батоно Коба. Я поищу везде.
И он, пенснястая лоснящаяся кобра,
Раздул бока и властно засвистел...
Прошло три дня,
И в кабинет знакомый он постучал.
– Входы.
– Есть новости, Coco. Она почти нашлась,
Наш дорогой батоно Коба. Начальник караула снят, посажен,
Чтоб он не скучал, посажены сообщники,
С полтыщи,
И сто сознались. Триста расстрелял. Какая мразь...
Но мы найдем, мы ищем!
– Лаврэнтый, ша! Она уже нашлас,
Ее я под дываном потэрал...
И вот опять то утро и Рябой
В руках дрожащих Трубку теребит.
А надо в бой... Какой тут бой,
Шер Хан почуял, что теперь он будет бит...
Батоно Гитлер! А ведь говорят,
Что ворон ворону... Но клюнул ты,
Как жареный петух и прямо в жопу,
Хоть пакт был свят.
Смеялась бы Европа,
Но клюнул и ее в дрожащий анус
Щеточкой усов...
И бил тиран тирана.
Нелепо, словно бы двуликий Янус,
Чьи лица-чашечки весов,
Задумал бы столкнуть себя с дивана...
И гордое свое стальное Имя
Ему в то утро было не поднять.
Скорей Чугунин, Деревянин или Дерьмин,
Грудь-вымя...
Повернуть бы вспять хотел Рябой,
Но яростное время
Не Рубинштейн, не Рабинович и не Радек,
Которых можно драть за бороды и пейсы,
И, как ковбой кобылой,
Тыча сзади огромной шпорой, управляет,
На любые рельсы переводить жидовскую
Упрямость.
Какая жалость - время не еврей,
Или какая там ни будь национальность...
– Но что же дэлат?
Кто бы подсказал. Не ждал Пахан такого
поворота,
Как будто гол забил в свои ворота.
– Что дэлат?
Если 6 знал кто и посоветовал,
То всяческих наград и почестей бы
Удостоен был.
Вновь отвлечемся... Про награды эти
Пока я не забыл, поговорим.
Медали всех мастей известны всем,
Я не про них, хотя душой горим
Их получить... Все бренно в Поднебесной...
Один охранник раз засел в кустах
У дачи, где в купеческом застолье,
Неистовый Виссарионыч праздновал
(Чтоб страх не мучал, охраняли)
Двадцатилетье выхода подполья наверх.
Вина отведав разного,
Хозяин вышел, подошел к кустам,
(Охранник наш сидел неслышно там, как мышь),
Неторопливо расстегнул ширинку
(Воин не дышал) и помочился.
А охранник потом взахлеб хвалился,
И голову промакивал холстинкой:
– САМ обоссал!
– Что дэлат?
Но нет худа без добра,
И страх порой бывает нам полезным:
Страдал запорами Народов Друг и Брат -
Был облегчен медвежею болезнью.
И, сидя на бурлящем унитазе,
В безвременьи, без мира, без войны,
Иосиф, не отец, Пахан Христа-народа,
Которого он без вины распял,
Все теребил усы - подобие моста
Из тридцать третьего и дальше,
Двадцать лет без пересадки
И права переписки
..а был ли мальчик?..
Подобием осадка на дне тюремной миски
Лежала мысль:
– Что дэлат?
Ждал грузинский славянин, Ну, а точнее, обрусевший хачик.
– Одын, одын, одын, совсем одын!
А сердце прыгало в груди, как мячик,
От горла прямо в Сапоги,
Те самые, блестящие от слез,
Хрустящие, как будто пироги.
Тут стоит нам отвлечься вновь
От горьких закавказских грез...
Ильич носил всегда везде ботинки.