Чтение онлайн

Так что большинство наших игр в войну опиралось не только на эпизоды из любимых кинофильмов, но и на эти рассказы. Интересно, что “противник” в таких играх физически отсутствовал. Никто не хотел изображать белогвардейцев и, тем более, фашистов, все хотели быть на “нашей” стороне. И когда в самодельных “крепостях” и “дзотах” мы “отбивали наступление врага”, его реальное отсутствие с лихвой компенсировалось нашим воображением. Ну а в своих “атаках” реально рубили деревянными саблями заросли репейника, крапивы и кусты бузины.

Шло время, мы взрослели и у нас появлялись новые увлечения, из которых наиболее запомнились выжигание по дереву, выпиливание и радиолюбительство. Увлечение выжиганием прошло достаточно быстро. Как напоминание об этом у нас дома довольно долго хранилась “нарисованная” мною таким способом картинка боя Пересвета с Челубеем (известный эпизод начала Куликовской битвы).

Радиолюбительством (а потом и электроникой) всерьёз увлёкся только мой лучший друг Саша Хотеев, достигший в этом деле значительных успехов. Это увлечение прошло через всю его жизнь, хотя по профессии он стал военным лётчиком, а не радиоинженером или электронщиком. В его профессионализме убедился уже в конце 1990-х годов, когда во время наших встреч Саша рассказывал мне, тогда только начинавшему осваивать компьютер, как он сам формирует конфигурацию своего компьютера: подбирает его аппаратное и программное обеспечение, а также необходимые комплектующие для улучшения функционирования и производительности.

А вот выпиливанием мы занимались довольно долго, особенно я, хотя это занятие требовало усидчивости, внимания и аккуратности, да и терпения. Моим личным “высшим достижением” в этой области стало изготовление шкатулки с узорами на тему “Русские народные сказки”, которую подарил по окончании в 1957 году семилетней школы, нашему классному руководителю и учительнице географии Антонине Ивановне Люлиной.

Было и ещё одно увлечение: как-то я вычитал в журнале “Пионер” рекомендации по устройству домашнего театра теней и решил осуществить эту идею. Сделал экран, вырезал из картона фигурки персонажей для показа сказки “Теремок” и однажды вечером “дал представление” для моих сестёр, друзей и подруг. Вроде бы получилось интересно. Но, насколько помню, дело ограничилось только двумя – тремя постановками, в том числе по сказке “Колобок”.

Ну а моим личным увлечением “на всю жизнь” стала нумизматика. Всё началось с того, что кто-то из друзей, то ли в 1953, то ли в 1954 г., подарил мне монету царской России. Это была медная монета номиналом 3 копейки 1916 года, последнего года чеканки медной монеты в Российской империи. Она сохранилась в прекрасном состоянии, даже имела “штемпельный блеск”, т. е. практически не была в обращении. Вскоре ко мне стали попадать и другие монеты, в том числе иностранные, и я “заразился” интересом к ним. Вначале просто бессистемно накапливал то, что попадалось. Окончательно с направлением коллекционирования определился только в конце 1980-х годов, когда остановился на американской нумизматике. Со временем вырос и мой нумизматический профессионализм, позволивший кое-что сделать в помощь коллегам по “нумизматическому цеху” и для популяризации этого увлечения. В 2013 году мы с моим товарищем С. С. Юрьевым подготовили и опубликовали каталог-справочник “Авиация и воздухоплавание на монетах”, в котором мы дали не только изображения и технические характеристики монет, но и расшифровку легенд (т. е. надписей на аверсе, реверсе и гурте монеты), а также описание и краткие справочные данные по изображённым летательным аппаратам, персонажам и событиям, которым посвящена монета. Затем в 2014 году, я опубликовал популярное изложение фактов истории США, отображённой на юбилейных монетах этого государства 1892–1954 годов – “События и персонажи истории США в памятниках нумизматики”, а также оказал помощь моему соавтору по авиационному каталогу Юрьеву С. С. в подготовке аналогичного по замыслу каталога “Юстиция на монетах XX – XXI веков”. Так что увлечение нумизматикой присутствует в моей жизни и сейчас.

Играя на улице мы, естественно, сталкивались с различными представителями животного мира и насекомых. Тогда окружающая нас местность ещё не была так затронута деятельностью человека как сейчас и её “заселение” различной живностью отличалось не только разнообразием, но и большим количеством.

Из птиц наиболее распространёнными в летнее время, кроме воробьёв, конечно, являлись ласточки из вида т. н. “деревенских ласточек”. Было их великое множество и по вечерам, когда они рассаживались на проводах линий электропередач, казалось, что между столбами не провода натянуты, а ожерелья из ласточек. По их полёту мы часто предсказывали погоду: высоко летают – значит, будет хорошая, низко – жди ненастья. По утрам и вечерам поздней весной и летом наш слух услаждали прекрасные “концерты” соловьёв. Правда, увидеть воочию этих “исполнителей” было трудно – соловей очень скрытная птица. Более “открытыми” в этом плане были щеглы и чижи, чьё пение вносило приятное разнообразие в утренние и вечерние птичьи выступления. Зимой основными пернатыми обитателями наших садов и огородов были синицы, снегири, клесты, сороки, вороны и галки.

Вообще интерес к птицам был в то время весьма распространённым явлением. Некоторые мальчишки сами ловили и содержали дома певчих птиц, составляли коллекции птичьих яиц – существовало и такое увлечение. Но особенно распространённым было голубятничество. Голубей содержали (обычно говорили – “держали”) и “гоняли” не столько ребята, сколько взрослые и голубятен в нашем Завокзальном районе было множество. У нас на улице голубятников не было, но мы имели возможность наблюдать как “гоняли” голубей на соседних. Особенно интересно и захватывающе смотрелись полёты турманов. Турман – это голубь, для которого характерно кувыркание во время полёта. Вот эти кувыркания и перевёртывания голубя-турмана, принадлежность его к какой-нибудь наиболее редкой породе и являлись предметом особой гордости каждого голубятника. Присутствуя иногда на их встречах, помню, с каким жаром они рассуждали о породах голубей, об особенностях содержания и, самое главное, о качестве их полётов, особенно турманов. Каждый расхваливал своего, упирая на то, как красиво его турман проделывает свои фигуры “высшего пилотажа”, особенно если он способен совершить так много оборотов через голову за короткое время, что создаёт впечатление “вертящегося колеса”, насколько сильно он изгибается перед началом кувырканий (некоторые голуби даже касались головой хвоста), на какой высоте голубь начинает свои кульбиты и др. Такие эмоциональные обмены мнениями имели под собой веские основания: чем выше выглядел уровень полёта турмана, тем выше ценился и профессионализм голубятника, поскольку качество полёта зависит не только от врождённых способностей голубя, но и от правильности его содержания и регулярности тренировок. Естественно, что каждый голубятник стремился предстать перед другими настоящим профессионалом.

Из “наземных” животных самыми распространёнными в нашем районе были ящерицы. Обыкновенные серые ящерицы вида “прыткая ящерица”, отдельные экземпляры которых достигали весьма приличных размеров – до 30 см в длину. Самцы этих пресмыкающихся в брачный период приобретали ярко зелёный цвет. Мы часто ловили их с одной целью – посмотреть как ящерица “отдаёт” свой хвост. Ухватишь её за хвост, ящерица делает резкое дугообразное движение и убегает, а у тебя в руках остаётся её извивающийся хвост.

Другими животными, пользовавшимися нашим повышенным интересом, были тарантулы вида “южнорусский тарантул” (другое название – мизгирь) – большие пауки из семейства пауков-волков, не плетущих паутину, а живущих в норах. Размеров они достигали достаточно солидных: длина тела до трёх с половиной сантиметров, а с учётом размаха ног – до шести сантиметров. Их норы на нашей улице встречались довольно часто. Мы заливали эти норы водой, а иногда выманивали обитателя кусочком воска на ниточке, ждали, когда паук выскочит наружу, а потом старались его перевернуть или посмотреть, как паук атакует палочку, которой его трогали. В итоге паук или успевал убегать, или мы его убивали, что, в общем-то, было излишним. Конечно, эти игры представляли некоторую опасность: тарантул ядовит и хотя обычно избегает контакта, но в случае угрозы себе может в порядке самообороны и укусить, да к тому же он мог прыгать в высоту до 10 см. Но именно это и делало такие игры с тарантулами привлекательными, позволяя дать выход нашей потребности в ощущении и преодолении реальной угрозы. Как я уже отмечал, хотя тарантулы на нашей улице были не редкостью, а, скорее, обыденностью, однако не помню, чтобы хоть кто-то был ими укушен.

Очень распространёнными были и различные жуки – от майских (хрущи) до жуков-оленей с их большими “рогами”. Вечерами нередко на свет лампочек во дворе залетали и огромные бражники (до 6–7 см в размахе крыльев), более известные как бабочка “мёртвая голова”, получившие своё имя по рисунку на спине, весьма похожему на человеческий череп.

В общем, животный мир, с которым мы соприкасались, был весьма разнообразен, вызывал наше любопытство и желание побольше узнать о его представителях, т. е. развивал нашу любознательность.

Расширялся и круг наших “путешествий” за пределы улицы. Сначала мы самостоятельно стали ходить купаться на речку Крымзу, протекавшую за военным городком. Вода в ней в то время была чистая, чуть солоноватая, глубина небольшая: в среднем 50–60 см, но были и более глубокие бочажки, берега и дно песчаные и мы могли в своё удовольствие плескаться и загорать.

Позднее местом купаний стала Воложка – рукав Волги, отделённый от её основного русла большим островом. Во время весеннего половодья остров почти целиком покрывался водой, затем – где-то к первой половине июня – вода спадала, Воложка принимала свои обычные размеры, становилась мелкой и пригодной для нашего купания, но, к сожалению – не для нас, а для города – непригодной для судоходства. Воложкой, как именем собственным, этот рукав назывался во времена нашего детства, а вот в конце XIX века он назывался “воложек”. Почерпнул эти сведения из книги писателя Е. Л. Маркова (1835–1903) “Россия в Средней Азии: очерки путешествия”. В ней он, в частности, описывает свой приезд в Сызрань по Волге: “Подъезд к Сызрани очень оригинален… Его высокий собор давно уже дразнит нас, то и дело появляясь перед нашими глазами с какого-то скрытого от нас берега. Мы вначале подъезжали к этому собору, потом уезжали от него, потом опять вернулись к нему. А всё дело в том, что Сызрань стоит на одном из “воложков” Волги, а не на коренном русле её. Нас всё время отделял от этого воложка длинный остров”. Поэтому судам, идущим в наш город, необходимо было пройти вдоль острова до его окончания, затем повернуть в обратном направлении и подойти к пристани в районе старого центра города, расположенного в месте слияния Волги и реки Сызран или Сызранки, как её чаще называют жители. На этом месте и был основан наш город, получивший название от реки Сызран. А название реки означает на тюркском наречии “овражная река” или “река, текущая из оврага”. После заполнения в 1968 году Саратовского водохранилища уровень воды в Волге близ Сызрани повысился, остров частично был затоплен, а в отдельных местах размыт земснарядами для углубления русла и Воложка, как таковая, исчезла, что благоприятно сказалось на судоходстве, да и пляжи сейчас находятся в черте города.

На основное – “коренное” – русло Волги мы вначале попадали только с родителями в выходные дни, когда несколько семей объединялись и выезжали для отдыха на реке, или во время отпуска родителей, если они никуда не уезжали и водили нас на волжский пляж. Позднее, с возраста 12–14 лет, посещать Волгу мы уже стали самостоятельно.

Обычно наши походы на Волгу растягивались на весь день: уходили утром, а возвращались уже в сумерки. Сначала переплывали, а с середины лета, когда становилось мелко, переходили вброд, Воложку, а затем шли по острову до Волги. Идти было в удовольствие: остров был весь покрыт травой – и какой травой! – не припорошенной пыльной “сединой” и жёсткой, как в городе или степи, а изумрудно зелёной, сочной и мягкой. Клевер, дикий лук и чеснок, щавель и прочее разнотравье издавали такой густой и приятный запах, что, казалось, не надышишься, особенно, когда косили сено (снимали два укоса за лето). Добавим к этому небольшие дубовые и берёзовые рощицы, старицы, в которых после весеннего половодья оставалось много рыбы, несколько озёр, из которых по названиям помню Круглое, Сокорики (наиболее близкое к волжскому пляжу), Зеркалку и Кривое. Поэтому переход через остров был не просто преодолением определённого расстояния, а своего рода туристическим походом. По пути мы успевали искупаться в старицах с их тёплой и чистой водой, наловить рыбы, нарвать щавеля, дикого лука и чеснока, а также вволю напрыгаться в воду с “тарзанок” на озере Сокорики. Сам остров был для нас просто “остров”, хотя он имел своё название – Раковый.

Пляж на основном русле Волги был довольно большим, с чистым крупным песком. Возле правой оконечности пляжа (если смотреть на реку) стоял двухпалубный плавучий дебаркадер, используемый как речной вокзал, официально именовавшийся “пристань Раковая”. Весной, когда Воложка становилась на короткое время судоходной, дебаркадер швартовался недалеко от центрального городского рынка, а летом, после обмеления Воложки, он перемещался на основное русло Волги. Пассажиры добирались до него от города по наплавному деревянному мосту через Воложку и далее грунтовой дорогой по острову. Загорая на пляже, мы часто с интересом наблюдали за процессом швартовки пассажирских судов к дебаркадеру. Запомнился этот речной вокзал ещё и тем, что возле него был небольшой базар, на котором продавались, кроме прочего, сушёная вобла (фирменная волжская рыба, широко известная всем) и раки, ну а к ним, естественно, и пиво. Вобла висела большими связками, а раки – уже варёные – красными горами возвышались в эмалированных тазах. Продукты эти пользовались большим вниманием со стороны пляжной публики, особенно мужской её части, и следы употребления пива с воблой и раками в виде рыбьих скелетов, обрывков шкурки и обломков рачьих панцирей, а также металлические пробки от пивных бутылок, довольно густо “украшали” близлежащую местность, да и сам пляж.